есть собирают с чужих долю за то, что я разрешаю им работать на моей территории). У меня — двое, которые ведут дела по продаже того, что ко мне случайно приходит. У меня — один, который… ну, скажем так, урегулирует вопросы, когда между моих людей возникают споры. И всё. На базар мелочёвку красть — это не мой уровень. Для меня это — как городскому голове чужих кошельков резать. Унизительно.

— А чьи, тогда?

— Чьи — я вам сейчас скажу. Но сначала — вы скажите, зачем вам это.

— Затем, что кражи — это жалобы в управу. Жалобы в управу — это работа для Кашина. Кашин — не найдёт, потому что Зубов прикрывает. Купцы — начнут писать в губернию. Губерния — пришлёт следователя. А следователь — начнёт рыть не только кражи, но и всё, что под ногами попадается. А под ногами — много всего, Ефим Захарыч. И у вас, и у меня.

Сапожников коротко хохотнул. Коротко — один звук, как кашель.

— У вас — точно больше, чем у меня. У меня — всё на виду. Меня все знают. Я не прячусь. А у вас — купец первой гильдии, городской голова, прежняя жизнь, — там такое накопилось, что мне и слышать жутко.

Он знал. Конечно, он знал. Сапожников был хозяином нижнего города, и хозяин нижнего города знал обо всех, включая городского голову. Вероятно — и про откаты, и про земельную аферу, и про Цукермана. Не детально, но — в общих чертах.

— Значит, договариваемся.

— Договариваемся. Кто ворует — Сёмка Кривой. С дружками. Их трое. Сёмка — из Нижнего, пришёл в Бережанск два месяца назад, после паводка. Решил — в Бережанске после такого дела голова занят восстановлением, полиция занята, значит, можно поработать. Поработал. Четыре дела за неделю, как вы и говорите. Дальше — задумал ещё крупнее: лавку Морозкина. На этой неделе. Собирался.

— Морозкина?

— Морозкина. Об этом — я узнал вчера. У меня свои уши, Павел Андреич. А Морозкин — он вам не чужой, верно? Я видел, как он у вашей постели стоял в мае.

Сапожников видел всё. В прямом смысле — он контролировал нижний город, но и не упускал из виду верхний.

— Верно. Морозкин — не чужой.

— Поэтому, — сказал Сапожников, — Сёмка Кривой должен быть убран из Бережанска. Это — и в моих интересах тоже, потому что когда на базаре начинают воровать, у меня начинают проблемы: торговцы нервничают, полиция шарит, Зубов приходит ко мне намекать, что за «безопасность» надо платить больше. А я Зубову и так плачу ровно столько, сколько нужно, чтобы он не лез ко мне, и больше платить не хочу.

— Сколько вы ему платите?

Сапожников посмотрел на меня. Хитро.

— А вам зачем знать?

— Так, для полноты картины.

— Пятнадцать рублей в месяц. Гордеев ему платит тридцать. Вместе — сорок пять. Немало для уездного пристава.

Я мысленно зафиксировал: Зубов на содержании у двух сторон одновременно. У Гордеева — за основную лояльность, за то, чтобы закрывать глаза на пристань и склады. У Сапожникова — за то, чтобы не лезть в нижний город. Это означало, что Зубов — формально подчиняющийся исправнику Кашину — работал на всех, кроме исправника. И Кашин, конечно, это знал, потому что нельзя прослужить в уездной полиции двадцать лет и не знать такого. И — молчал, потому что других приставов не было, а этот хотя бы был предсказуем.

— Хорошо, — сказал я. — Ефим Захарыч, я прошу об одном. Уберите Сёмку Кривого из Бережанска. Не убивать — я этого не прошу, и это мне не нужно. Просто — пусть исчезнет. Уйдёт обратно в Нижний, или дальше. Сегодня-завтра. И чтобы кражи прекратились.

Сапожников чуть наклонил голову.

— А мне за это — что?

— Я не буду трогать ваш нижний город. Пока. Я не буду вмешиваться в ваши дела, пока они не мешают моим. Я не буду натравливать на вас губернских, не буду поднимать вопрос о вашем прошлом, не буду требовать закрытия вашей лавки. Мы — на разных территориях. И на своей я вас не трогаю.

— «Пока», — повторил Сапожников. И улыбнулся. — Это хорошее слово, Павел Андреич. Честное. Не «никогда», а «пока». Я ценю.

— Я стараюсь быть честным, когда это возможно.

— Вижу, что стараетесь. — Пауза. — Хорошо, Павел Андреич. Уберём Сёмку. К завтрашнему вечеру его в Бережанске не будет. И дружков его — тоже. Пойдут обратно, туда, откуда пришли. Я это обеспечу. Слово.

— Благодарю.

— Не за что благодарить. Это — и в моих интересах, я говорил.

— И ещё одно, Ефим Захарыч. Если в будущем — не скоро, но в будущем — в Бережанске появится нормальная полиция, которая будет работать. Настоящая, не такая, как Зубов. Которая будет обходить базар, следить за порядком, останавливать подобные дела. Не навязчивая, но — эффективная. Как вы к этому отнесётесь?

Сапожников посмотрел на меня с интересом. Новый тип интереса — не как «интересный человек», а как «интересный разговор».

— Это зависит, Павел Андреич, от того, как она будет со мной обращаться. Если «нормальная полиция» — это такая, которая делает свою работу и не лезет в мои дела, то хорошо. Если это такая, которая начнёт меня стеснять, — это плохо. Вы же не хотите, чтобы я вам мешал.

— Я не хочу, чтобы вы мне мешали. И я не хочу, чтобы полиция вас стесняла, пока вы не создаёте проблем городу. Я хочу, чтобы у нас был — разговор. Как сейчас. Когда кто-то из ваших делает глупость — вы убираете. Когда кто-то из полиции делает глупость — я разбираюсь.

— Это — новая форма устройства, Павел Андреич. Не обычная. Но — мне нравится.

— Значит — договорились?

— Договорились.

Он протянул руку. Я протянул свою. Мы пожали. Рука у него была — сухая, жилистая, с застарелыми мозолями и шрамами на костяшках. Рукопожатие было крепким — не запугивающим, а — выраженным: это не формальность, это — слово.

— И вот вам, — сказал Сапожников, — гвоздей.

Он достал из-под прилавка маленький пакетик. Положил на прилавок.

— Что это?

— Гвозди. Вы же за ними пришли. Тридцать штук. Сапожные, медные, хорошие. Пять копеек — отдавайте.

Я достал пятак. Положил. Взял пакетик.

— Спасибо,