приглушённо великий князь. – Через Каспий, через Хиву. Места дальше горные, дорог вовсе нет. Там кавалерия просто так не пройдёт, только пехота и сможет. И каждому десятку пригодятся и штуцер нарезной, и умение цепью ходить, и горная пушка, и гренады ручные, и форма удобная, как у вас. В Санкт-Петербурге буду – при хорошем настроении у батюшки непременно об этом поговорю.

– Ох не знаю, ваше высочество, – Алексей покачал головой. – Смотрите не прогневайте, я уже обжигался.

– Ничего, – усмехнулся тот, – не впервой. А уж после такой школы, как у Александра Васильевича, и просто молчать…

Армия, разделённая на несколько колонн, двигалась через Богемию. Суворов, сдав командование Розенбергу, ехал отдельно, в сопровождении небольшой свиты. В Праге, куда войска прибыли в начале декабря, предполагалось сделать продолжительную остановку. Здесь, в старинной столице Чехии, их ждали почёт и уважение, каких они не видели в Австрии. Местные жители, наслышанные о переходе через Альпы, выходили на улицы, приветствуя русских солдат. В доме, который занимал Суворов, не смолкали голоса. Приходили офицеры, возвращавшиеся из госпиталей, чешские вельможи, желавшие засвидетельствовать почтение, австрийские генералы, пытавшиеся загладить вину за предательство в Швейцарии. Особенно шумно и весело, по свидетельству очевидцев, провёл Суворов рождественские праздники. Каждый день дом его наполнялся множеством гостей. Суворов, забывая о годах и болезнях, пел, плясал, заставлял гостей петь хором, рассказывал истории из своей богатой походной жизни. Однажды на одном из таких вечеров к нему подошёл Егоров, только что прибывший с полком.

– Алексей Петрович! – воскликнул генералиссимус, заметив его. – А я уж думал, не зайдёшь сегодня. С дороги устал. Проходи, садись.

Они отошли в сторону, туда, где было не так шумно. Суворов, осунувшийся, с провалившимися глазами, но всё такой же живой и стремительный, смотрел на Егорова с теплотой.

– Читал твой подробный рапорт о Швейцарском походе, – произнёс он. – Молодцы твои егеря. Хорошо себя в горах показали. К сему рапорту я и от себя реляцию по полку добавил. Наградами вас государь не обошёл, половина нижних чинов, я смотрю, с аннинской лентой щеголяет.

– Благодарю покорно, ваше высокопревосходительство, – ответил Егоров. – Не только за моих, за всех, кто в горах был.

– Его нужно благодарить, – кивнул вверх Суворов. – Государь не скупится, строг к себе, милостив к солдату. Ты вот что, Алексей Петрович: помни, награда – это не только честь, это и ответственность. Мы ещё повоюем.

– Слышал я, ваше высокопревосходительство, государь поход в Индию задумал? – произнёс приглушённо Алексей.

– Индию, – Суворов усмехнулся. – Слыхал. А что? Пройдём. Не впервой. Но это потом. А сейчас – домой, Алексей, отдыхать. Людям отдых нужен.

Он хлопнул Егорова по плечу, намереваясь вернуться к гостям, которые уже заждались его.

– Ваше высокопревосходительство, – остановил его Егоров, глядя на осунувшееся лицо генералиссимуса, на мешки под глазами, на руки, которые заметно дрожали, когда он подносил к губам чашку. – Позвольте слово?

Суворов обернулся, прищурился.

– Говори, чего замялся?

– Простите великодушно, выглядите вы усталым, ваше высокопревосходительство, – сказал Алексей. – Не хвораете ли? Может, не стоит торопиться в Петербург? В Праге люди знающие есть, хорошие лекари. Если что, я пошлю свой эскадрон, мы к вам и из Вены, и из Берлина, да хоть откуда самых лучших привезём. Отлежались бы, подлечились, а там и в путь, когда силы вернутся.

Суворов фыркнул, хотел было отмахнуться, но Егоров стоял на своём, глядя прямо в глаза.

– Я серьёзно, ваше высокопревосходительство. Переход через ледяные Альпы никому даром не прошёл. Вы себя не бережёте, а годы уже не те.

– Го-оды, – протянул Суворов, и в голосе его вдруг проступила та усталость, которую он так тщательно скрывал от всех. – Годы, Алексей, они своё берут. А я и сам знаю, что мне давно не двадцать. Да и не шестьдесят, – он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. – Только вот лежать мне некогда. Государь ждёт. Ему отчёт по походу нужен. Да и мне самому охота в Петербург поспеть, пока там всё не переменилось.

– А если по дороге сляжете? – не отступал Егоров. – Что тогда?

– Тогда… – Он выпрямился, и на миг показалось, что прежний, неутомимый Суворов вернулся. – Тогда, Алексей, придётся вам без меня обходиться. А я ещё не намерен умирать. Некогда мне. – Он вдруг рассмеялся, хлопнул Егорова по плечу. – Ты вот лучше скажи: в госпиталь меня, что ли, хочешь сдать? К лекарям? Они меня там настоем ромашки отпаивать станут, касторкой пичкать и кровь пускать. А я человек военный, мне кровь ещё пригодится.

– Ваше высокопревосходительство…

– Всё! – перебил Суворов, и голос его стал жёстким, командным. – Не уговаривай! Завтра выезжаю. А ты ступай, полк к маршу готовь. Скоро и вам тоже в путь. – Он уже собрался уходить, но задержавшись, оглянулся. – А ты не переживай, Алексей Петрович. Меня и не такое ломало. И ничего, выкарабкался. – Он помолчал, потом добавил тише: – Устал я, правда. Устал. Но ничего. Прорвёмся…

Он усмехнулся и ушёл к гостям, оставив Егорова одного у окна.

Алексей смотрел ему вслед, и на душе у него было тяжело. Он вспоминал их давние разговоры в Валахии. Жаркую Итальянскую кампанию и ледяные Альпы, его шутки, смех, и не верилось, что этот несгибаемый, вечно живой старик мог сломиться. Алексей ещё надеялся, что весна, тёплый воздух, близость дома сделают своё дело, что Суворов поправится. Но где-то глубоко в душе шевелилась тревога, которую он гнал от себя. И эта тревога не отпускала.

* * *

Рождественские праздники в Праге пролетели быстро. В январе 1800 года армия, разделённая на несколько колонн, двинулась в Россию. Суворов, передав окончательно командование Розенбергу, выехал вперёд, торопясь в Петербург. Ему не терпелось предстать перед императором, увидеть его в милости, доложить о походе и, может быть, испросить разрешение на новые дела или отдых. Но уже перед Краковом он почувствовал себя нехорошо. Тело покрылось сыпью, руки и ноги распухли, поднялась температура. В своём имении в Кобрине, под Брестом, он слег окончательно. В те дни, как свидетельствуют его письма графу Ростопчину, Александр Васильевич, мучимый болезнью, сохранял удивительное присутствие духа.

«Месяц я ел очень мало, был на ногах, – писал он в феврале. – Видя огневицу, крепко наступившую, не ел почти ничего 6 дней; а наконец осилившую, не ел во все 12 дней, и в постели. Чувствую, что я её чуть сам не осилил… но что проку?.. Чистейшее моих многих смертных тело во гноище лежит! Сыпи, вереда и пузыри с места на место переходят; и я отнюдь не предвижу скорого конца».

Император, узнав о болезни Суворова, прислал к нему своего лейб-медика Вейкарта. Тот сумел добиться временного улучшения. К концу великого поста полководец почувствовал себя лучше. Он уже мог подниматься и ходить каждый день в церковь, петь на клиросе, читать Апостол, класть земные поклоны. Не долечившись, Александр Васильевич принял