также исследования Фрингса, установившие распространение верхненемецкого передвижения с юга немецкого ареала на север. В результате исторической интерпретации картографических данных удалось обнаружить былое единство нижнерейнских кельнских говоров. Не будучи еще знаком с «Франкским диалектом» Ф. Энгельса, Фрингс заново открыл факт автономности франкских говоров и их огромное значение для проблемы наречий древних германских племен[483]. В подготовленной под руководством Фрингса коллективной работе по восточно-средненемецким диалектам[484], как и в некоторых других его работах, были вскрыты исторические условия образования говоров Верхней Саксонии, колонизованной переселенцами из разных областей Западной Германии.

Методика исследования, примененная в немецкой диалектографии, сохраняет принцип атомизации языковой структуры, господствовавший в классической компаративистике. Фонетическим законам младограмматиков, фиксирующим исторические изменения атомизированных звуков, в лингвистической географии соответствуют фонетические изоглоссы, т.е. линии на карте, отмечающие границы распространения изолированных звуков. С известным правом можно утверждать, что фонетические изоглоссы – это те же фонетические законы, но перемещенные из времени в пространство. На этом, однако, сходство с младограмматической методикой кончается. Историческая интерпретация изоглосс коренным образом отличает диалектографическую историю языка от младограмматической. Существенным в этом отношении являются не только социально-историческое освещение передвижений языковых границ, но также принципиально новое отношение к показаниям живых диалектов. Отказ от принципа внешней хронологии и связанное с этим привлечение устной речи к историческим реконструкциям является одной из характернейших особенностей исторической диалектографии.

Конфликт с традиционными методами историко-лингвистического исследования в полной мере проявился уже в «Франкском диалекте» Ф. Энгельса[485], опередившем развитие германистики на целых 40 лет. Энгельс, как известно, неизменно проявлял живой интерес к сравнительно-грамматическим штудиям и высоко ценил успехи в области исторического изучения индоевропейских языков. Вместе с тем, приступив к изучению говоров родного края в связи с разработкой истории расселения древних германских племен и возникновения франкского государства, автор «Франкского диалекта» пришел к ряду выводов, имеющих первостепенную значимость не только для истории древних племенных диалектов, но также для критического пересмотра основоположений сравнительно-исторического метода.

Здесь не место излагать содержание лингвистической работы Ф. Энгельса. Напомним лишь, что в ней отстаивается значение франкских говоров для классификации немецких диалектов, в противовес господствовавшим в младограмматической германистике воззрениям, по которым отдельные нижнефранкские («салические») и кельнские («рипуарские») говоры не выделялись в особый диалект и произвольно распределялись между верхненемецкими и нижненемецкими диалектами. Корни ошибочных воззрений на этот счет Энгельс усматривал в том, что основным критерием для отнесения говора к тому или иному диалекту служило верхненемецкое передвижение согласных. Только применяя в качестве классификационного признака степень проникновения верхненемецкого передвижения согласных в диалекты, можно было, по словам Энгельса, не заметить своеобразия и единства интересовавших его говоров:

«именно этот способ… вносит всю путаницу в суждение нефранков о франкском языке»[486].

Но отвергая верхненемецкое передвижение согласных в качестве классификационного критерия, Энгельс не игнорировал относящиеся к делу факты. Напротив, он требовал более тщательного изучения передвижения согласных и его роли в системе того или иного диалекта. Подробно проанализировав множество самолично собранных им фактов, Энгельс показал, что этот признак существен для южнонемецких, в определенном смысле также для южнофранкских диалектов (рейнскофранкского и мозельскофранкского). Для рипуарских же говоров, где также встречаются факты передвижения, этот признак нерелевантен, так как он иначе «лежит» в системе этих говоров. Если в некоторых говорах этого района говорят

losse вм. lote (lassen),

holz вм. holt (Holz),

ek вм. ech (ich),

pif вм. pipe (Pfeife)

и т.д., то спорадические отклонения этого рода не выделяются языковым самосознанием говорящих. Традиционная диалектология склонна была придавать этим расхождениям преувеличенное значение и в силу этого «разрывала» рипуарские говоры «на части». Но, как замечает Энгельс, проникшие в эти говоры слова с передвижением согласных нигде не создают серьезных границ. Несмотря на некоторые расхождения все говоры рассматриваемого района «воспринимаются в народном сознании как взаимно связанные»[487].

В замечаниях Энгельса, касающихся классификации диалектов, ясно ощущается системный подход к определению диалекта. Одно и то же явление языкового строя может выступать то как отличительная особенность диалекта, то как несущественная для его строя черта, в зависимости от роли в системе. В основу классификации диалектов должны быть положены релевантные, системообразующие, важные в плане «языкового самосознания» признаки. Это положение резко контрастирует с младограмматической атомизацией языковых фактов.

Энгельс резко осуждал и свойственный младограмматикам метод внешней хронологизации историко-лингвистических фактов, в силу которого фрагментарные данные древних письменных памятников получают в глазах исследователя перевес над конкретными свидетельствами современной устной речи. Утвердившуюся в традиционной истории немецкого языка точку зрения он характеризовал как проявление «кабинетной учености», позволяющей втискивать

«мало известные или совсем не известные ей живые народные говоры в прокрустово ложе a priori сконструированных признаков»[488].

Критика методологической ограниченности традиционного исторического языкознания в «Франкском диалекте» не теряет свою актуальность и для языкознания наших дней.

Э.А. Макаев.

О соотношении генетических и типологических критериев при установлении языкового родства

Понятие языкового родства и методы его установления относятся к тем «вечным» вопросам общего и сравнительного языкознания, к которым постоянно возвращаются исследователи, особенно в связи с вновь открытыми языками, языковая принадлежность которых остается невыясненной, а также в связи с неоднократно имевшим место пересмотром исходных положений лингвистики во второй половине XIX и в первой половине XX в. При этом не может не броситься в глаза известная двойственность в решении вопроса о языковом родстве и принципах генеалогической классификации языков разных систем, отчетливо сказавшаяся в исследованиях, относящихся к 30 – 60 годам XX в.: с одной стороны, в работах, посвященных новооткрытым индоевропейским языкам, особенно хетто-лувийским и тохарским, а также в работах, где ставится вопрос о генеалогической классификации ряда африканских, полинезийских и других языковых семей, находят отражение классические (или, что – одно и то же – традиционные) приемы установления языкового родства, принятые в сравнительном языкознании, когда ведущей оказывается процедура реконструкции исходного состояния ряда языков, входящих в определенную языковую семью, выясняются причины эволюции того или иного языка и степень его расхождения по сравнению с исходным состоянием или праязыком в пределах, дозволяемых сравнительной или внутренней реконструкцией.

С другой стороны, в ряде работ, посвященных тому же кругу проблем, предлагается пересмотреть основания, на коих покоится генеалогическая классификация языков, предлагается отказаться от реконструкции праязыка, а также от самого понятия генетического родства языков, причем последнее предлагается заменить понятием языкового союза и конвергентности языкового развития группы первоначально различных и вовсе неродственных языков. В этой двойственности решения вопроса об установлении генетического родства языков нельзя не усматривать известную реакцию на