Распотрошив вторую партию мицелия — я приступил к гусенице. С ней надо быть максимально аккуратным. Конечности каждых двух ближайших сегментов тела я обвязал леской, сделав по четыре связки. Теперь можно отрывать сегменты, идя от хвоста к голове, они отчекрыживаются с лёгким треском. Убивать тварь можно только оторвав все сегменты. Мне в прошлый раз повезло, что я успел обмотать большую часть лапок, но одной из немногих свободных она взмахнула и глубоко пропорола мне бедро, благо хоть крупные сосуды не задела. И спасибо большое телу ящеролюда: недели не прошло, как рана глубиной в несколько сантиметров затянулась без следа.

Придавив головной сегмент к земле, я резко вырвал из него лапки. Гусеница тут же очнулась и запищала ультразвуковой бормашиной стоматолога, распрямила хоботок — и всё. Больше она ничего не могла сделать, так что я проткнул её голову остриём чёрной палки. Одна убитая гусеница — это примерно восемь сотен «опыта», а за каждый разделанный кокон даётся три сотни. И это странно, потому что «система» воспринимает коконы как нечто подобное животным.

Я оторвал со всех сегментов лапки и приступил к потрошению сегментов, истекающих белым ихором с запахом заплесневелого хлеба. На их боках, в местах крепления друг к другу, есть жёлтый хрящ. Его надо вдавить внутрь сегмента, взболтать его и перевернуть, и тогда чёрные внутренности со звуком пережёванной макулатуры плюхнуться на снег.

Странно сочетание — чёрные внутренности и белый ихор, но, возможно, именно из-за него в каждом сегменте образуется перламутровая жемчужина диаметром в большой палец. Она не тонет, не ломается, не горит, даже ману в неё не впустить — бесполезная фиговина, но я решил их сохранять. Жемчуг же дорогой, а эти фиговины огромным, добываются с трудом и остаются достаточно редко. Думаю, мама уж точно найдёт им применение. К тому же, две таких жемчужины от пяти убитых тварей уже сейчас лежат в пещере.

Я закончил разделывать гусеницу и отправился за третьей партией коконов, потому что есть шанс вообще ничего не получить с добытого десятка. Стоило мне углубиться в защитный лес, как за деревьями послышалось утробное рычание. Шло порождение с покрытым золотым мехом вытянутым телом, зубастой пастью на спине, тремя парами ног, запаянной кошачьей мордой, разорванным лбом и вытаращенным крабовыми глазами. Из-за холодов шестилапая кош едва переставляет лапы и напоминает медленного сонного ужа. Я хитро улыбнулся и отвязал от рамки метровое шило, оставшееся от порченого орка.

Именно древень — альфа-хищники в защитном лесе. Следующими в иерархии стоят кошаки, благодаря длинному языку, и лишь древни способен убить их специфичным способом.

У кошака кожа мягкая, единственная защита — мех с золотистым отблеском. Он настолько густой, что пальцы застревают, если гладить против шерсти. Но погладить необходимо, чтобы недалеко от первой ноги на левом боку твари нащупать бугорок. И прицелиться в него костяным шилом, выверяя угол в сорок пять градусов. Остриё с сильного замаха вонзилось в твёрдую шишку. Шило с лёгким сопротивлением преодолело первую преграду, потом во вторую, третью. Порождение глухо рявкнуло и упало на землю.

Мне повезло, три недели назад я увидел напавшего на переходную стадию древня кошака. Только древень проткнул его веткой — и в древня полетела «Магическая стрела», потом ещё одна, и ещё. На его убийство я истратил все резервы «маны», зато смог изучить внутренне строение кошака, хоть и плевался: воняет тварь столетней помойкой. А ещё дохлую тварь из леса не вытащить, в ней центнера три веса.

Без ножа, оставленного у преддверья скверны, можно лишь вырвать язык у твари. Все пятьдесят метров розоватого языка надо наматывать на посох как на бобину, резко вырвать с чпокающим звуком. И сразу же бежать за ножом к чёрной тряпке.

Скверна поглощает не только предметы, но трупы собственных порождений. Это только за древнями приходят крабы, а вот все остальные трупы поглощаются с разной скоростью: труп скверного кабана исчезает где-то через три дня, а выпотрошенный кошак будет валяться неделю. Но с разделкой стоило торопиться по другой причине. Те преграды, в которые упиралось шило — самое ценное в кошаке.

Сняв шкуру со спины и боков — я сделал длинный разрез рядом с шишкой и воткнутым в неё шилом, и отплевался от мерзотного запах. Расширил разрез, ещё раз отплевался и залез в рану ладонью. Первая шишка — уплотнение размером с мячик для пинг-понга. Следующая уже как мячик для гольфа, а третья размером с мячик для тенниса. Нащупав последнюю, я прошёлся по ней пальцами, обрывая склизкие связки, потом оборвал связки на второй шишке, на первой. И аккуратно вытащил шило вместе с плотными сгустками. Их красная оболочка с золотыми полосками радовала взгляд, но нос окончательно заложило от аромата помойки. Я как можно скорее пошёл к преддверью скверны, где аккуратно положил это скверный шампур на снег — наконец-то смог отдышаться и вытереть руку, перемазанную ихором золотого цвета.

Обратно в пещеру я начал собираться уже вечером, клонившееся к горизонту солнце примешивало к белому снегу желтоватый оттенок. Вторая половина пути до пещеры уж точно пройдёт во тьме и по вечернему холоду, и я всяко буду мёрзнуть, несмотря на три слоя одежды. А я не люблю мёрзнуть.

Около воткнутой в снег палки с чёрной тряпкой лежало два мицелиевых рулета и один корень, оставшиеся из последней партии. От гусеницы осталась одна жемчужина, два сегмента и десяток лапок. Испарение языка ещё не началось, но я всё равно стал собираться в дорогу. Обычно рулеты от коконов я очищал сразу, чтобы лишний груз не тащить, но сейчас хотелось как можно быстрее оказаться в пещере.

Идя по протоптанной утром тропинке, я едва передвигал ногами. Практически пятнадцать кило давили на спину в носильной рамке, шило с шариками в левой руке, а на правом плече весела бабина намотанного языка на все восемь килограмм. Вскоре стало чуть полегче, и радостней. Язык не испарился, но иссох с пятидесяти метров до двадцати, а толщина его уменьшилась с двух фаланг пальца до одной.

Через два часа я едва не бежал к пещере, а подъём по горной тропе и вовсе не заметил. Я забежал во внутреннюю тёплую пещеру и растерялся, не понимая, за что браться первым: шило, рамка, язык? Чего-то одного уже достаточно, чтобы я сиял от счастья — но не столько же!

Первым делом я занялся сгустками на шиле, с их твёрдой оболочки красного цвета пропали золотые полосы. Содержавшиеся внутри бледно-розовые