среде он официально числился "техническим ассистентом", а неофициально — тем самым человеком, к которому волокли всё, что "не работает, а почему — сам не пойму". Швабра осиротела.

* * *

Вторник — среда, или курс дикого капитализма

Пока руки чинили железо, голова Артура Савельича жадно впитывала невиданное зрелище: настоящий, живой, ничем не сдерживаемый капитализм Мьюзик-Роу. И, честно сказать, размах местного бардака его впечатлил даже больше, чем плановый бардак на родине.

Главное открытие оказалось простым и оттого особенно возмутительным: студия торговала не музыкой. Студия торговала "временем". Час записи стоил денег, которых у артистов отродясь не водилось, и они писались в долг, закладывая ещё не спетые песни под ещё не изданные пластинки. Продюсеры в лаковых ботинках сбывали таланты, как барыги на овощебазе, — оптом, с уценкой и божбой. Юные дарования из Кентукки и Западной Виргинии приезжали с одной гитарой и пожаром в глазах, а отбывали, как правило, с той же гитарой и уже потухшими глазами.

— Расточительство, — цедил Савельич, наблюдая, как очередной продюсер прожигает оплаченный студийный час на пустой треп и виски. — Ресурс горит впустую, оборудование простаивает.

Впрочем, за хмельным фасадом он разглядел и другое: людей, пахавших честно и до седьмого пота. Тот же вечно ворчащий Боб ночами перепаивал платы, лишь бы не сорвать запись какой-нибудь безденежной девчонке. А уважение к делу Артур Савельич чуял за версту — и невольно проникся.

К среде он навёл в аппаратной свой, единственно правильный порядок: перевязал кабельные шлейфы, подписал все каналы, вычистил окислы и вручил Бобу рукописный "Регламент технического обслуживания" — печатными буквами, в двух экземплярах, как учили.

— Это ещё что? — Боб повертел листок с подозрением, будто ему подсунули повестку.

— Регламент, — солидно пояснил Фредди. — Раз в неделю протянуть контакты, раз в месяц — чистка ламп. Соблюдай — и эта рухлядь тебя переживёт. Ещё и на похоронах сыграет.

Боб хмыкнул, но листок к пульту приколол. И — вот что удивительно для человека, презирающего инструкции, — потом им пользовался.

* * *

Четверг, или рояль на трёх ногах

В четверг территорию кантри навестил Ти-Бон Уошингтон — блюзмен с соседней улицы, забредший записать пару кроссоверных дорожек. Кантри и блюз в Нэшвилле сосуществовали, как соседи через забор: вслух друг друга не признают, а корни-то одни.

Беда Ти-Бона стояла в углу тон-зала на трёх ногах и слезящихся клавишах — старый студийный рояль с уплывшим строем и западающими молоточками. Настройщик заломил конский ценник и обещал явить себя не раньше следующей недели, да и то не наверняка.

Фредди поднял крышку, заглянул внутрь — и Артур Савельич увидел не музыкальный инструмент, а хорошо знакомый производственный узел в аварийном состоянии: рассохшийся войлок, потерявшую натяг стальную струну, поведённую от сырости деку.

— Тут не настройка нужна, — вздохнул он. — Тут капремонт со сметой.

Работал методично, узел за узлом. Ладонь на деку — хвойный биополимер напоил пересохшее дерево. Пальцы на молоточки — тонкий слой органики уплотнил разлохмаченный войлок. Со струнами пришлось повозиться дольше всего: строй он подтягивал не колком, а самой структурой металла, перераспределяя внутреннее напряжение по цепочке, — азарт был чисто инженерный, тот самый, юношеский, когда он на спор оживлял списанные станки. Рояль, к слову, оказался прожорливее гитары раза в три, так что Фредди, не прерываясь, скормил биореактору три припасённых куска сыра и мысленно выписал себе премию за вредность.

Когда Ти-Бон опустил ладони на клавиши, инструмент запел — глубоко, тепло, без единой фальши.

— Брат, — выдохнул блюзмен, глядя на Фредди почти с суеверным трепетом, — у тебя руки от Бога. Или от дьявола. Но точно не человеческие.

— От хорошего образования, — скромно уточнил Савельич. — И от уважения к матчасти.

* * *

Пятница, или шесть минут на руках

А сквозь всю эту трудовую неделю красной нитью — и, чего греха таить, всё более заметной — проходила Мэри.

Она заглядывала каждый день: то на запись, то "занести Бобу ноты", хотя ноты неизменно оказывались предлогом задержаться в аппаратной, где Фредди воевал с проводами. Привыкли они друг к другу быстро и незаметно, как привыкают к правильным вещам. Она таскала ему то пирожок, то яблоко — и, сама того не подозревая, исправно заправляла его биореактор топливом. Он же чинил её вечно осыпающийся "Гибсон" и по-стариковски дотошно втолковывал, почему инструмент нельзя держать у батареи.

— Ты странный, Фредди, — смеялась она, сидя на ящике из-под аппаратуры и болтая ногами. — Рассуждаешь как мой дед, а глаза молодые. Ты откуда вообще такой взялся?

— Издалека, Мэри, — честно отвечал Артур Савельич, и в это "издалека" умещались другая страна, другая жизнь и восемьдесят четыре прожитых года. — Расскажу — не поверишь. Да и в протокол не занесёшь.

В пятницу настал её звёздный час: Боб сводил то самое демо, от которого зависело приглашение на фестиваль в Мемфис. И, по закону всемирной подлости, именно в пятницу техника решила показать характер — на финальном сведении "поплыл" ламповый каскад магнитофона "Ampex", и звук начал едва заметно гулять по высоте. Тот самый коварный дефект, что тихо, без скандала, убивает всю запись.

— Всё, приехали, — Боб схватился за голову. — Плёнка "плывёт". Переписывать нечем, студийное время Мэри вышло, а на новую смену у неё денег нет и не будет.

Мэри побледнела. Полгода надежд повисли на волоске от одной-единственной уставшей лампы — и Артур Савельич, всю жизнь воевавший с тем, как из-за копеечной детали летит в трубу большое дело, этого стерпеть не мог.

Он молча снял боковую панель "Ampex". Диагноз был ясен: перегретая лампа гонит нестабильный ток, отсюда и "плавание" протяжки. Заменить нечем, времени ноль. Оставался один выход, чисто савельичевский, — стать недостающей деталью самому.

— Боб, — процедил он, вводя пальцы внутрь и замыкая контур собственным телом. — Запускай финальный прогон. Немедленно. Скорость держу руками. Ровно шесть минут. За седьмую не отвечаю.

Спорить Боб не стал — на такое лицо не спорят. Бобины закрутились. Мэри в тон-зале, блаженно не ведая, какая драма разворачивается за стеклом, прикрыла глаза и запела свою "One Last Song".

А за стеклом худой парень стоял, вцепившись в раскалённое нутро лампового монстра, забирал в себя избыток тока, гасил пульсацию и переводил лишнюю энергию в тепло — держал на своих пальцах одну усталую лампу, чтобы её песня легла на плёнку идеально. Живот выл от голода так, что заглушал бы вокал, если б это слышал микрофон. Но Савельич держал. Порядок есть порядок.

Отзвучала последняя нота, бобины замерли. Фредди медленно вытащил дрожащую руку, взмокший и голодный, как после двойной смены в