Не могу сказать, что беременность была лёгкой. Множество раз я собиралась позвонить Королёву, но проклятая гордость не позволяла опуститься до его жалости. Следила вполглаза за соцсетями Норы. Она не спешила становиться женой моего жениха. Но их общих фотографий было более, чем достаточно. Я словно мазохистка разглядывала их снова и снова.

Роды тяжёлые, долгие. Но стоило увидеть её – маленькую, сморщенную, с каштановыми волосиками. Услышать победный крик рождённой мной жизни – и все страдания отступают. Сердце сжимается от невыносимо острого чувства любви. Это моя девочка. Моя Таня. Самоё дорогое, что подарила мне мачеха-судьба, моё единственное сокровище.

Тётя становится для малышки второй матерью. Реализует собственное несостоявшееся материнство. Она помогает мне, сидит с ней, когда я на работе, покупает первые ползунки и распашонки. Наталья обожает Таню с первого взгляда, после роддома. Стоило ей заглянуть в шевелящейся в конверте живой комочек.

В размышлениях, сообщать или нет Королёву, что у него есть дочь, ставит точку тётя.

Однажды вечером, когда Таня уже спит, она садится рядом со мной. Лицо любящей родственницы очень серьёзно.

– Иннуся, ты должна мне кое-что пообещать.

– Что? – спрашиваю я, устало смыкая веки.

– Ты никогда, слышишь, никогда не должна говорить Леониду, что у него есть дочь.

Я открываю глаза и смотрю на неё. Она говорит тихо, но с огромной внутренней силой.

– Почему? – шепчу я.

– Потому что он заберёт её у нас… у тебя, – её голос дрожит. – Он богат, у него связи, могущественные родители. Они найдут любую причину, чтобы доказать, что ты – неуравновешенная, неблагополучная мать, неспособная обеспечить ребёнка. Они заберут Таню. И ты её больше никогда не увидишь. Ты для них – пятно на репутации, которое нужно стереть. А внучка… внучка – это другое. Особенно, если нет другого наследника.

Её слова наполняют душу леденящим ужасом. Наталья права. Я представляю его мать, её холодные, оценивающие глаза. Да, они заберут Таню. Воспитают её в ненависти ко мне. Сотрут любое упоминания о непутёвой матери из жизни девочки.

– Я не скажу, – выдыхаю я. – Обещаю!

Обещание становится вторым камнем на моей душе. Первый – любовь к человеку, которого я должна ненавидеть. Второй – необходимость скрывать от него его ребёнка. Жизнь превращается в клетку, решётки которой – мои чувства и страхи. Единственный свет в этой клетке – моя дочь. Маленькая Таня, похожая на своего отца до боли в мамином сердце.

Глава 7

Инна

Шесть лет. Две тысячи сто девяносто дней. Я считаю их не как рубеж, а как сплошное, затянувшееся сегодня. Каждое утро начинается одинаково: звон будильника в шесть, тихое бормотание Тани, спящей рядом, запах подготавливаемого тётей Натальей завтрака. Потом спешка, поцелуй в макушку дочери, и я бегу на первую работу.

Кафе в торговом центре стало моим коконом, моей клеткой и моим спасением. Я знаю здесь каждую трещинку в плитке, каждый скрипящий стул, каждое блюдо в меню. Я ношу всё ту же форму – тёмные брюки, белая блузка. Деньги неплохие, особенно с чаевыми. А чаевые я получаю хорошие. Я научилась улыбаться беззубой, ничего не значащей улыбкой, кивать в такт жалобам на жизнь и быстро убирать со столов. Я – идеальный механизм по обслуживанию чужих эмоций. Свои оставляю дома, в комнате с розовыми обоями и рисунками фломастерами.

После смены в кафе – вторая работа. Вечерняя. Офис администрации торгового центра. Я мою полы. Швабра, ведро, запах хлора. Это моя медитация. Монотонные движения успокаивают, не требуют мыслей. Я отключаюсь. Становлюсь руками, держащими швабру, спиной, наклоняющейся, чтобы собрать мусор. И это блаженство – хоть недолго не думать о накопившихся проблемах.

Самая большая – садик для Тани. Для неё так и не нашлось в нём места. Очередь растянута на годы. Поэтому малышка либо остаётся с тётей, либо, если та приболела, что случается всё чаще, со мной на работе.

Сегодня как раз такой день. Тётя с утра жалуется на давление и головокружение. Вижу бледное лицо Натальи и понимаю – не могу оставить её следить за активным пятилетним ребёнком.

– Лапуля, – говорю Тане, натягивая на неё куртку, – сегодня побудешь со мной в кафе. Только ты должна сидеть тихо-тихо, в углу, и рисовать. Хорошо?

– Хорошо, мама! – голубые глаза сияют от восторга. Для дочери это очередное приключение.

Она сидит за стойкой бара, склонившись над альбомом. Каштановые волосы падают на бумагу. Таня усердно выводит что-то фиолетовым фломастером. Я мельком вижу рисунок – большое здание, маленькая девочка и женская фигура рядом. Сердце сжимается. Она никогда не рисует папу. Никогда не спрашивает о нём. Как будто чувствует, что это запретная тема.

В перерыве между заказами замечаю забытый на стойке глянцевый журнал. Кто-то из посетителей оставил или забыл. Беру его, чтобы убрать под прилавок. И взгляд цепляется за заголовок.

«СЛИЯНИЕ КОРОЛЕЙ: ЛЕОНИД КОРОЛЁВ И НОРА СМАГИНА СКРЕПЯТ СОЮЗ БРАКОМ И БИЗНЕСОМ».

Под заголовком – фотография. Он в идеально сидящем смокинге, его чёрные волосы зачёсаны назад, лицо серьёзное, взгляд уверенный. Рядом с ним – Нора. Она в платье цвета слоновой кости, её ярко-белокурые волосы уложены в сложную причёску, на лице – надменная, победоносная улыбка. Нора смотрит на Леонида так, будто он её трофей. И он не отстраняется. Его всё устраивает.

Текст пестрит словами: «пышная церемония», «объединение активов», «сильнейший альянс», «идеальная пара». Источники говорят, что свадьба состоится через десять дней.

Я стою как вкопанная, с силой сжимаю журнал в руках. Бумага мнётся. Шум кафе – звон посуды, смех, голоса – превращается в оглушительный гул. Я не чувствую пола под ногами. Кажется, ещё мгновение, и рухну.

– Мама, смотри! – словно издалека доносится голосок Тани. Она тянет меня за подол, показывая на свой рисунок. – Это ты, это я, а это… большой дом, где мы будем жить, и папа. Вот он!

Дочка указывает на фигуру, которую дорисовала рядом с нами. Бесформенную, но большую. И почему-то у этой фигуры в руке она нарисовала синий цветок. У Леонида была дурацкая привычка – теребить в пальцах любой попавшийся предмет. Однажды на пикнике он целый час вертел в руках василёк.

Это совпадение или знак? Детский рисунок становится последней каплей.

Я резко отворачиваюсь, чтобы она не увидела моего лица.

– Красиво, солнышко, – словно со стороны слышу свой голос. – Иди, посиди ещё немного. Скоро пойдём домой.

Остаток смены работаю на автомате. Разношу заказы, улыбаюсь, выбиваю чеки. А в душе бушует ураган из боли, гнева и самого горького, самого унизительного чувства