— Рапорты о моих операциях пишут те, кого в них не взяли.

— На чём пойдёшь? У тебя нет корабля.

— Уже есть. Осталось уведомить одного адмирала.

Брат посмотрел на неё со значением, которое она предпочла тогда не расшифровывать.

— Я предупрежу его сам. Так будет мягче.

Как выяснилось наутро, мягче не стало.

— В «Ладоге» небезопасно, — сказал Иван, и это был не довод. Это было предупреждение.

— Безопасных систем в Российской Империи не осталось. Есть те, где об этом уже знают, и те, где пока догадываются.

Иван смотрел на неё долго — дольше, чем требовал разговор. Потом что-то произошло: не в кабинете и не в беседе, а где-то за его взглядом, на секунду ушедшим далеко за переборки дворца. Взгляд вернулся. Брат кивнул.

— Хорошо. Полетишь — ты.

О чём он подумал в ту секунду, Таисия так и не узнала. Спрашивать было бессмысленно, гадать — бесполезно, и она забрала согласие, как забирают трофей: быстро и не разглядывая. Уже выходя из кабинета, она оглянулась: брат снова стоял над сводкой остатков, и ей на мгновение показалось, что обещание, данное с балкона, лежит там же, между строк, отдельной статьёй расхода.

Вот и вся история о безупречном плане. Задание получено, линкор возвращён, согласие лежало в кармане — а человек, ради воспитания которого сочинялась самая изящная часть комбинации, летел сейчас в шаттле прочь и возвращаться не собирался. Шутка удалась по всем пунктам, кроме смешного.

Мостик жил своей предпоходной жизнью и терпеливо ждал, когда командир вернётся из тех мест, куда командиры уходят, глядя в карту. Сколько она так простояла, никто ей потом не сказал: экипаж «Афины» умел не только не смотреть, но и не засекать время. Таисия выпрямилась и запретила себе смотреть в сторону двери. О Василькове она подумает после — в свободное от войны время, которого в её обозримом расписании не значилось. Сейчас у неё были корабль, экипаж, задание с грифом «секретно» и старпом, изучавший ведомость готовности уже так долго, что рисковал выучить её наизусть.

— Аристарх Петрович, — позвала она, и Жила обернулся с облегчением человека, которого вернули к понятным обязанностям.

— Доложите о готовности корабля к переходу.

Глава 5

Сборы заняли одиннадцать минут.

Я засекал время не из любви к хронометражу, а из чистого любопытства: сколько нужно минут, чтобы целиком изъять себя из корабля, на котором ты несколько месяцев числился хозяином? Выяснилось: одиннадцать. Меньше, чем уходит у интенданта на оформление одного продовольственного контейнера. Запасной комплект формы. Две бумажные книги — из той породы вещей, что тяжелеют с каждым переездом, и именно поэтому их возят с собой. И компас.

Компас заслуживал отдельного абзаца в описи. Латунный корпус, крышка с гравировкой, стрелка, живущая собственной жизнью. Иван вручил мне его на день рождения с той серьёзностью, с какой вручают ордена, и я принял его так же. В космосе компас — предмет безукоризненно бесполезный: ни севера, ни юга, ни магнитного поля — одни направления, которые каждый выбирает сам. Подозреваю, в этом и состоял смысл подарка. Иван умеет дарить вещи, которые разворачиваешь годами.

Вот, собственно, и всё имущество контр-адмирала Василькова. Одна коробка, и та наполовину пустая.

Каюту я напоследок оглядел с инвентаризационным интересом и обнаружил, что прощаться здесь не с чем. За месяцы, что «Афина» числилась моим флагманом, я провёл в этих стенах в общей сложности… неделю, может, две? Душ, свежий китель, три-четыре часа сна, когда позволяла обстановка, — обстановка позволяла редко. Каюта платила мне той же монетой: она меня не запомнила. Ни потёртостей, ни обжитого беспорядка, ни запаха жильца — гостиничный номер, из которого съехал постоялец, не оставив на чай. Единственное, что в этой каюте принадлежало мне по-настоящему, — вид на звёзды из иллюминатора, но его, как назло, в коробку не положишь.

Тяжело было не из-за каюты.

Обещания не возвращаться — коварный жанр: произносишь их одному человеку, а выполнять приходится перед целым кораблём, всем его экипажем и собственной, отдельно взятой гордостью.

Коридорами «Афины» я шёл, как ходят при переезде, — чуть боком, оберегая углы коробки, — и встречные космоматросы уступали дорогу со старательной незаинтересованностью, по которой было ясно: новость о моём отбытии добралась до нижних палуб раньше меня. А где-то между четвёртой и пятой переборкой меня догнала мысль, которая, похоже, давно ждала подходящего коридора: у меня уже есть корабль, с которым я не попрощался.

«Одинокий».

Крейсер, на котором я начинал эту войну и который любил спокойно и непублично, как любят дом. Я оставил его в самой скверной главе нашей общей биографии — когда мы с Иваном и Таисией уходили от погони, а погоня напоминала парад: Граус, Дессе, адмиралы, князья, все, кто желал добраться до маленького императора и закрыть вопрос престолонаследия одним коротким залпом.

Гончих было много, след — один, и след требовалось размножить. Обманка получилась простой, как всё, что придумывается в отчаянии: три корабля разошлись в три стороны, и каждый изображал беглецов убедительнее настоящих. «Одинокий» я отдал Алексе — своему старпому, роботу той же серии, что и нынешние телохранители Ивана: по железной родословной она приходилась им сестрой, по манерам — старшей и самой ехидной. Великолепный старпом, лучший из всех, с кем я служил, включая людей, — и людям я этого говорить не стану. Два других следа тянули за собой флагманы Наэмы Белло и Якима Наливайко, друзей, которым я мог доверить и погоню за спиной, и деньги. Деньги я им и оставил вместе со второй половиной задачи: оторваться от преследователей, а затем начать вербовку. Собирать корабли, экипажи, капитанов — всех, кто согласится встать под знамя императора. Флота у императора тогда не существовало. Существовали мальчик, присяга и три корабля, разбегающиеся в темноту.

С тех пор — ничего. Ни доклада, ни слуха, ни строчки в перехватах. Оставалось надеяться, что Алексу невозможно застать врасплох, а Белло с Наливайко — переупрямить: первое я знал по совместной службе, второе — по собственным воспоминаний от споров с ними. Я не знал, жива ли Алекса и цел ли «Одинокий», прорвались ли Белло с Наливайко, началась ли вообще та вербовка. Замотался — слово жалкое, но точное: в бесконечной череде боёв, отступлений и попыток сохранить императору жизнь я ухитрился месяцами не вспоминать тех, кому этой жизнью был обязан. У выживания скверная бухгалтерия: оно расплачивается