pardonnez-moi![16]… в пролетарском болоте… — Анатолий Витальевич выразительно простер руки над столом, наглядно демонстрируя необъятные просторы упоминаемого им болота. — Но я рад!.. Рад этому, г-господа!.. Потому что наконец понял, какой я дурак!

На последней фразе в глазах бывшего коллежского советника неожиданно вспыхнула искра сознания, а голос окреп. Несколько мгновений Терентьев смотрел на друзей, кажется, и сам дивясь тому, что видит их перед собой.

— Господи, зачем же я так нарезался? — слабо, но практически трезво спросил он.

Глаза Анатолия Витальевича закатились, и он в пьяном беспамятстве начал сползать под стол. Белецкий подхватил его под мышки и удержал.

— Я отвезу его домой, Дмитрий Николаевич, и побуду с ним, пока он не придет в себя, — вызвался Белецкий.

— Нет! — возразил Руднев. — Пусть остается у нас.

— Боюсь, утром Анатолию Витальевичу будет неловко вспоминать о произошедшем.

— Переживет! Я куда больше боюсь, что, проспавшись, он может натворить неизвестно каких дел. Неслучайно он нам тут про Сизифа вещал. Уложим его у тебя, чтобы на второй этаж не тащить, а ты переночуешь в моем кабинете.

— Если вы опасаетесь, что Анатолия Витальевича потянет на опрометчивые подвиги, я лучше расположусь в гостиной и покараулю.

Беспокойство друзей, впрочем, оказалось напрасным. Анатолий Витальевич оправился лишь к утру. Имея вид больной и помятый, он появился в гостиной, когда Руднев с Белецким там завтракали. Одной рукой бывший коллежский советник мученически держался за голову, а второй, спасаясь от озноба, пытался поглубже запахнуть на себе стеганый халат Белецкого, но шлафрок был ему настолько же узок в плечах, насколько и долог в росте.

Не говоря ни слова, Анатолий Витальевич тяжело опустился на стул и с глухим стоном уткнулся лбом в сцепленные в кулак руки. Посидев так с минуту, он наконец поднял на друзей глаза.

— Я ничего не помню, господа, — сокрушенно признался он. — Простите!.. Надеюсь, я не очень чудил?

— Да нет, вполне умеренно, — с ободряющей улыбкой утешил Руднев. — Вы, Анатолий Витальевич, поведали нам о сложностях трудовой повинности царя Сизифа в условиях среднерусского ландшафта.

— Сизиф? — обалдело переспросил Терентьев. — Какой Сизиф?.. А-а!.. О го-осподи!

Он снова уткнулся головой в руки и страдальчески застонал.

Белецкий поставил перед Терентьевым стакан с чаем и положил две таблетки.

— Завтрак, Анатолий Витальевич, я вам не предлагаю, а вот чая выпейте, — настоятельно проговорил он. — Чай отличный, настоящий китайский и с сахаром. И пирамидон примите.

Бывший помощник начальника Московского сыска благодарно кивнул и жадно отпил половину стакана, а после, поморщившись, проглотил пилюли.

— Знаете, с кем я пьянствовал? — спросил он, делая еще один мощный глоток.

— Нет, но надеемся, что, по крайней мере, вы не в одиночестве напивались! — невесело хмыкнул в ответ Руднев.

— Меня от своих щедрот угощал Клим Захаров.[17] Помните кабатчика с Хитровки?

— Того, что десять пудов весит?

— Его самого, Дмитрий Николаевич! Его самого!

— Вы что, к нему на Хитровку заявились? — нахмурился Белецкий и подлил Терентьеву еще чая. — Вам, Анатолий Витальевич, месяца в больнице мало показалось?

— А-а! — бывший коллежский советник с отчаянием махнул рукой. — Подумал, что уж там… Приду в крысятник, положу напоследок сволочи сколько получится… Вроде, тогда со смыслом конец будет… Какой сыскарю положен… Все лучше, чем если меня пролетарии за здорово живешь у стенки шлепнут… Пришел, значит, а Клим со своей хевро́й[18] ко мне с таким уважением… Ваше высокоблагородие, говорят, не побрезгуйте! Выпейте с нами за старые времена!.. Представляете?! «Ваше высокоблагородие»!

Терентьев стукнул по столу кулаком и издал горлом надтреснутый хрипловатый звук — не то смех, не то рыдание, — но вспышка эмоций в нем тут же перегорела, вновь обратясь в похмельное уныние.

— В общем, господа, я там у них весь вечер пил. Отродясь столько водки на душу не принимал! А как совсем в зюзю нализался, Клим велел меня в пролетку грузить и к вам на Пречистенку везти. Последнее, что помню, как в дверь к вам стучу.

На несколько минут в гостиной повисло тягостное молчание, в котором Терентьев допивал второй стакан чая, а друзья смотрели на него в беспомощном сочувствии. Наконец Анатолий Витальевич снова заговорил. Теперь уже речь его звучала спокойней и не так горько.

— Я решил уехать, господа. Не откладывая.

Руднев с Белецким вздрогнули.

— Куда? — натянуто спросил Дмитрий Николаевич.

— Пока на юг. В Киев. А оттуда, наверное, переберусь в Европу. В Париж. Мне еще в феврале семнадцатого писал глава их сыскного дивизиона, предлагал место в славных рядах Сюртэ[19]. Не знаю, воспользуюсь ли я его любезностью, но в Совдепии точно не останусь! У меня уже и паспорт готов… И настоящий, и липовый…

Дмитрий Николаевич пристально и проникновенно посмотрел в лицо другу.

— Анатолий Витальевич, что случилось? — тихо спросил он.

Терентьев ответил не сразу.

— Чай у вас и вправду целебный, — пробурчал он, пододвигая Белецкому стакан за новой порцией. — Я уж и вкус такой забыл. В буфете только дрянь морковная, а в пайке не заварка, а труха… Да, господа, труха… И вся моя работа — тоже труха… Картотеку, что я заново собрал, вчера в конторе господа-чекисты изъяли. Все документы подчистую. Что? Куда? Зачем? Бог знает! Ничего не сказали, молча вынесли, и все. А ближе к вечеру ко мне домой заявились и обыск учинили. Врать не стану, вели себя вежливо. Вопросики всякие задавали про мою старую агентуру, да про нынешнюю, а под конец намекнули так недвусмысленно, что, мол, если вам, гражданин бывший царский сатрап, хочется еще небо покоптить, то деятельность свою вам следует свернуть. Потому как, дескать, из-за классовой несознательности и предвзятости я порочу имена их славных боевых товарищей.

— Ого! — протянул Белецкий. — Это ж чей хвост вы, Анатолий Витальевич, прищемили?

— А черт его знает! Я ведь, господа, политики не касался. Только уголовная клиентура: убийцы, налетчики, воры, фальшивомонетчики, фармазоны, сутенеры, скупщики, мошенники. Да какая уж теперь разница? Пусть господа-товарищи сами разбираются. Я им больше не помощник! Хватит с меня!

— Подождите, Анатолий Витальевич! — перебил Руднев. — Тут что-то не то! Странное совпадение выходит.

И друзья рассказали Терентьеву про аресты бывших информаторов. Тот слегка оживился.

— Если такая суета, — высказался он, — то я бы предположил, что дело посерьезнее, чем просто замаранная на эксах репутация. Ну, или касается все это кого-то из числа нынешних партийных вожаков.

— Может, ВЧК, наоборот, пытается не скрыть, а раскопать какую-то старую историю? — предположил Дмитрий Николаевич.

— Зачем бы они это стали делать? — пожал плечами Терентьев. — Все долги революция списала!

— Может, речь о каких ценностях, похищенных во всей этой