потерять не только жизнь. Но мне кажется, ты сам скоро поймешь: это занятие вполне отвечает твоим способностям.

— Нет, — отрезал Йегуда-Лейб. — Ни за что!

— Ты уверен?

— Армия — она… — Йегуда-Лейб мучительно искал подходящее слово, — она изменит меня?

— Как и все остальное.

— Я не хочу меняться.

— Боюсь, это неизбежно. Если ты хочешь жить.

Темный Вестник остановился.

Йегуда-Лейб поднял глаза — они стояли у пекарни Залмана.

Незнакомец тяжело вздохнул.

— Спасибо, что проводил меня, Йегуда-Лейб. Дальше я знаю дорогу.

— Ладно.

— Осталось еще одно. Сослужи мне службу, паромщик отказался взять с меня деньги.

— Ну да, ему платит община.

— Он мне так и сказал.

Йегуда-Лейб с трудом мог представить, что Мотке способен сказать нечто осмысленное.

— Для меня это дело чести, — объяснил темный незнакомец. — Я не оставляю долгов.

— Какой долг? — удивился Йегуда-Лейб. — Перевоз бесплатный для всех.

— Если перевозчику платят, я должен внести свою лепту.

— Правда не должны.

— Однако же я настаиваю, — твердо сказал незнакомец.

На длинной узкой ладони лежали две потертые монетки.

— Возьми.

Йегуда-Лейб медленно протянул руку. Он только подержит монеты, недолго, а потом вернет.

И мальчик осторожно взял у незнакомца одну монету, потом другую.

— Молодец, — сказал тот.

Монетки были странные: одинакового достоинства, тяжелые, холодные, старые, тусклые. На одной стороне — открытый глаз, на другой — плотно закрытый.

— До встречи, Йегуда-Лейб, — попрощался Темный Вестник.

Мальчик поднял глаза, но незнакомца уже не было.

*

Внезапно дверь Блюминого дома распахнулась, как от толчка.

На дворе бушевал ветер.

Кто-то переступил через порог.

Порыв ветра перелетел через улицу и захлопнул дверь. Фейгуш, спящая напротив входной двери, вздрогнула, застонала и перевернулась на другой бок. Она опять не проснулась.

Но в доме она была не одна.

На втором этаже Блюма проснулась от стука хлопнувшей входной двери.

Бобеле, подумала она. Бабушка вернулась!

Кто-то ступил на лестницу, под ногами заскрипели доски, и Блюма с кровати увидела сгорбленную фигуру, поднимавшуюся по ступенькам. Она ужасно обрадовалась — но радость тут же улетучилась.

Это была не бабушка.

Блюма застыла, она не могла выговорить ни слова. Кто это?

По лестнице медленно поднималась темная незнакомка. Ее одежда была черной — чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз; плотная черная шаль почти полностью скрывала лицо, виден был только рот.

Она ступала тяжело, медленно и устало, а дойдя до второго этажа, остановилась в нескольких шагах от Блюминой кровати. Посмотрела вверх, на ступеньки, ведущие на чердак, вздохнула и скрюченной рукой извлекла из складок одеяния нечто блеснувшее в холодном лунном свете.

Блюма не могла разглядеть, что это.

Шаг за шагом незнакомка одолевала лестницу.

Кто это? Что происходит? Что у нее в руке?

Над головой Блюмы приоткрылась и захлопнулась бабушкина дверь. Блюма быстро спустила босые ноги с кровати и бесшумно двинулась за темной незнакомкой по неровным ступенькам.

*

Она слышала голоса.

— Двора-Лея, дочь Гинды…

Голос незнакомки звучал хрипло и грубо.

— Явилась наконец! — отозвалась Блюмина бабушка.

— Что?

За окном взвыл ветер.

— Я весь день бродила, готовилась к встрече с тобой. Я ходила по лесу, я сидела и дрожала, снег на плечи собирала, словно это золото, размышляла, повторяла: в любое время, — а ты все не появлялась. И вот я вернулась домой, из последних сил приготовилась ко сну, а тут ты и явилась.

— Не я выбираю время встречи, Двора-Лея.

— Перестань, уже сорок лет никто не зовет меня Дворой-Лией.

— Это твое имя.

— Мне все равно, забирай его себе, если хочешь.

— Боюсь, не получится, Двора-Лея.

— Что ты сделала с моей кошкой?

— Мне нет дела до твоей кошки.

— Так я и поверила.

— Я никогда не лгу, — сказала темная незнакомка.

— Попробовать, что ли, поверить?

Незнакомка вздохнула.

— Мне совершенно безразлично, во что ты веришь, Двора-Лея. Я пришла оказать тебе услугу.

— Неужто? Услугу?

— Ты пожалеешь, если откажешься. Поверь мне!

— Тебе вроде безразлично, во что я верю?

Половицы скрипнули — кто-то переступил с ноги на ногу.

— Вот тебе мой совет: есть только одно начало, и лишь однажды наступает конец. Не жди награды или исключений за свою непочтительность.

Блюма наморщила брови. Конец? Что она имеет в виду? Конец чего?

Двора-Лея рассмеялась.

— Думаешь, стоит быть почтительной? А что я получу за почтительность?

— Жизнь, Двора-Лея, — сказала незнакомка, и слово упало тяжким грузом, сброшенным после долгого трудового дня. — Жизнь.

— Ты сама не знаешь, о чем говоришь. Нет, ну правда, ты хоть знаешь, о чем говоришь?!

Ответа не последовало. Ветер за окном набирал силу.

— Думаю, не знаешь, — вела свое Двора-Лея. — Послушай, а почему бы тебе самой не попробовать прожить жизнь, полную боли и страха, нужды и одиночества, предательств и разочарований? А потом возвращайся учить меня почтительности. Если посмеешь.

Обе долго молчали.

Наконец Темная Вестница заговорила:

— Мне не дано судить.

— Нет, конечно. Ты же просто вестница.

— Я обрезаю дерево, чтобы оно могло расти.

— Ой, ну что ты несешь! Ты это придумала, когда убивала садовника?

Сердце у Блюмы бешено заколотилось. Убивала?!

— Я не убиваю. Я забираю то, что без меня могло бы пропасть.

— Прямо как пес, как грязная псина!

Голос незнакомки медленно набирал силу:

— Желаешь бессмысленно тратить последние минуты жизни — твое право. Но глупо с твоей стороны злить меня.

Двора-Лея громко расхохоталась, но смех звучал вымученно и фальшиво.

— Над чем смеешься, Двора-Лея? — гремела незнакомка.

— Над тобой, кем бы ты ни была. Тебе хочется думать, что ты всего лишь садовница, вестница, что ты лишь подбираешь потерянное, но как доходит до дела, тебя, как любого другого, задевают людские насмешки.

Незнакомка молчала.

— Что бы я ни делала, я не выйду из этой комнаты на своих ногах, так ведь?

— Да, Двора-Лея, не выйдешь.

Блюма испугалась, что они услышат стук ее сердца.

— Вот и хорошо, — сказала Двора-Лея. — Чего еще от тебя ждать.

Услышав бабушкины шаркающие шаги, Блюма облегченно выдохнула.

Но тут что-то случилось.

Шарканье ног. Падающая мебель. Бабушка, похоже, в ярости, но ей не дают говорить. Что-то железное бьется о спинку кровати или об угол стола — и звенит, звенит. Яростные удары. Рвется простыня? Что-то хрипит и булькает.

Снова скрежет железа по чему-то твердому — посуда или, может, кости?

Снаружи ветер набирает силу, летит все быстрее и быстрее, словно хочет поскорее кого-то унести.

И внезапно — мертвая тишина. Безмолвие.

У Блюмы на глаза навернулись слезы.

И тут она услышала шаги.

Кто-то подходит к двери. Сейчас выйдет!

Блюма слетела вниз по ступенькам — как можно тише, бросилась на пол и забилась под кровать. Слишком поздно она