Город жил своей жизнью, и имел он в виду мои проблемы. Всему муравейнику давно начхать на отдельно взятую букаху. Сдохла и сдохла. А он жил и радовался этой, мать её, жизни. Всё как всегда. Только я была другой. Разбитой. Пустой. Но живой.

Я сделала шаг. Потом другой. И пошла. Не оглядываясь. Потому что оглядываться было не на что. Всё, что было там — иллюзия. А я шла в свою реальность. Холодную, колючую, но свою. Где больше не будет сладкой лжи, которую называют любовью.

К чёрту любовь!

Глава 46

Я не помнила дорогу до дома. Безликое такси, улицы, люди сплошным калейдоскопом лиц и сменяющихся образов. Зачем они? О чём они? Почему у них всё хорошо, а я… А я — на куски, сломанная, искромсанная, разорванная. Перед глазами картинка из детства: я на кухне, мне лет восемь, а в руках стеклянная банка с рисом.

— Стэф! — голос отца и его грозный взгляд.

Я вздрогнула, и банка выскользнула из моих рук. Она летела вниз, как в замедленной съёмке, ударяясь об пол, разлетаясь на куски, впиваясь осколками в мои ноги. Рисины рассыпались с шуршащим звуком по всей кухне, как градины. А я стояла посреди этого хаоса с окровавленными ногами, застывшая от ужаса в ожидании наказания, уже зная, что придётся собирать их все руками. До единой. И сейчас я себя чувствовала этой банкой с рисом, рассыпанной и разбитой. Только вот собирать меня было некому.

Пустота квартиры, грохот захлопнувшейся двери, волной ударивший в спину, и тишина, от которой закладывает уши. Теперь да.

Она была густой, липкой, лживой. Странно, эта квартира теперь была даже больше его, чем моя. Сколько я здесь? Неделю? И всю эту неделю он был со мной. С первого вечера. Сейчас его здесь нет, но я продолжала чувствовать его присутствие. Он остался здесь эхом смеха, теплотой рук, запахом счастья. Этот запах, призрачный и навязчивый, прятался в складках дивана, на подушке, в моей памяти. Его чашка одиноко стояла в раковине — немой свидетель моего идиотизма.

А в спальне я всхлипнула, приведением, реквиемом этому фарсу — наша постель. НАША. Это слово резануло изнутри. Я не снимала бельё — я срывала его с матраса с рычащим, звериным звуком, комкая в тряпки, впиваясь ногтями в ткань, пытаясь уничтожить все следы, саму память о его теле рядом с моим. Затолкала всё в нутро стиральной машины, включила на самый долгий, самый жаркий режим. Уничтожить. Растворить. Сжечь дотла. Снова. По второму кругу.

Кофемашина на кухне призывно блямкнула, будто подавая сигнал к началу нового дня, в котором его не должно было быть. Он выбирал эти капсулы. Миндаль и мёд. Что он там говорил? «Этот вкус напоминает мне тебя»? Ложь. Каждое слово, каждый взгляд — всё было частью изощрённой, отточенной лжи. Его сети, в которую он меня заманил, и где я запуталась, потерялась, дала себя одурачить.

Не думать! Забыть! Смыть с себя каждое его прикосновение!

Душ. Я залезла под ледяные струи, чтобы шоком выжечь из клеточной памяти прикосновения его рук. Пока не заледенела вся, не только изнутри, но и снаружи. А потом кипятком по оголённым нервам. Схватив жесткую мочалку, я тёрла себя, шипя сквозь зубы, ругаясь, пытаясь уничтожить каждое его прикосновение. Я терла руки, раздирая их в кровь, ноги, живот, грудь, ещё ноющую, ещё помнящую его губы, его зубы, его пальцы. Плечи, которые он целовал. Бёдра, которые он держал. Терла до красноты, до боли, до ссадин — до чистоты. Но ощущение его пальцев, его губ, его дыхания на коже въелось так глубоко, что как бы я ни старалась, оно становилось только острее, выматывая меня. Оно было под кожей. В крови.

— Ублюдок! — вырвалось у меня, хрипло и сорвано. — Подлый, расчётливый ублюдок!

Я била кулаками по мокрой кафельной стене, по запотевшему стеклу душевой кабины. Глухие удары, боль в костяшках — это была единственная реальная боль, которую я могла понять и принять. Она была проще, чем та, что разрывала изнутри.

Первый рваный всхлип, разрывающий горло. Закусив до крови руку, я старалась сдержать рвущиеся из груди рыдания.

«Только не реви! Не реви! — упрашивала я себя. — Не смей этого делать. Он не стоит ни одной твоей слезинки. Ты же Зима! Давай!» Но плечи уже тряслись мелкой дрожью. Обида и чувство собственной глупости выламывали меня. И в конце концов, сдавив горло, вырываясь наружу сдавленными, удушающий вой разорвал грудную клетку.

Я сползла по скользкой стене на пол, обхватив колени руками. Лоб уткнулся в мокрые коленки, спина подрагивала в конвульсиях. Вода била по затылку, по спине, стекала по лицу, смешиваясь с солёными слезами. Я сидела так, не в силах пошевелиться, пока тело не одеревенело от холода, а вода не стала ледяной, заставляя зуб на зуб не попадать.

Я выползла из душа, корчась от боли, умирая заживо, и закуталась в большое банное полотенце. Оно впитывало воду, но было бессильно против этой всепоглощающей внутренней пустоты.

На кухне дрожащими, не слушающими меня руками я достала сигарету, с третьей попытки прикурила. Первая затяжка обожгла горло, закружилась голова. Кофе стоял нетронутый, тёмный и горький, как мои мысли. Я смотрела в окно, чисто автоматически фиксируя ни черта не значащие мелочи: красный шар, летящий по небу, девочку с огромным белым бантом, целующуюся на скамейке пару. Там жизнь так и неслась дальше, кипела, переливаясь через край. Люди куда-то спешили, общались, улыбались, жили своей цельной, неразбитой жизнью. А я стояла по эту сторону стекла, как в аквариуме, отгороженная от всего мира невидимой, но прочнейшей стеной собственной боли.

Я была той самой разбитой банкой. И все эти рисинки — осколки моего доверия, моей веры, моей любви — были безнадёжно рассыпаны. Собирать их было бесполезно. Никто не придёт. Никто не поможет. Только холодное стекло и тишина, в которой эхом отдавалось одно-единственное слово: «Одиночество».

Сигаретный дым попал в глаза, выедая их, выбивая слёзы, но это было хоть какое-то чувство, кроме всепоглощающей пустоты. Кофе остыл, став горькой жижей на дне чашки, точь-в-точь как мои мысли. Я смотрела в окно, но видела не улицу, а обломки собственной жизни, разбросанные у моих ног. Разрозненные пазлы из разных коробок чужих судеб: красный шар, девочка с бантом, влюблённые… Вроде и реальные, но такие далёкие, из другого мира, параллельной реальности.

А в голове мысли-белки. Бешеные, суматошные; он знает, где я живу, знает мой номер.