же упрямая, как и он, и ты будешь очень рада, когда он в итоге займёт своё место в твоём углу.

Она отводит взгляд, её подбородок слегка дрожит.

– Он одумается, Дилан.

– Ты правда так думаешь?

– Да. – Киваю я.

Выражение её лица смягчается, и она открывает мою водительскую дверь, ставит ногу на петлю и взбирается на капот позади меня. Она соскальзывает по стеклу, а я слегка приподнимаюсь, давая ей место, и она обхватывает меня ногами, а руками обнимает за живот.

Она обнимает меня. 

– Спасибо.

Я откидываюсь на неё, и мы молча смотрим игру.

Пожалуй, мне не стоит давать советы или говорить, что всё наладится, когда я сам в это совсем не верил. Я просто уехал.

Хотя не стоило. У меня такие же права быть в том доме, как и у Кейда.

– Ты хочешь, чтобы он победил или проиграл? – тихо спрашивает она меня.

Я сглатываю ком в горле, наблюдая, как Кейд занимает позицию и поворачивает голову в мою сторону, зная, что я здесь.

Я хочу победить.

А это значит, что ему придётся проиграть.

Но я этого не хочу. Я не хочу, чтобы он был несчастен.

– Я всегда хочу, чтобы он побеждал, – говорю я ей.

Мы наблюдаем, как идёт четвёртая четверть, и Пираты ведут со счётом сорок девять против тридцати восьми, до конца игры остаётся одна минута. У Рыцарей мяч, первая попытка и десять ярдов, и даже если они сделают тачдаун, вряд ли им удастся сделать второй, даже если атака успеет выйти на поле до конца времени. Я смотрю, как Кейд делает бросок, Рыцарь захватывает его, но я не слежу за счётом и не слушаю комментаторов.

И понимаю, что Пираты победили, только когда Дилан вскидывает кулаки в воздух с ликующим криком.

– У–у–у–у!

Фэрроу и остальные Бунтари хмурятся в нашу сторону, но я лишь усмехаюсь, опуская её руки.

– Думаю, достаточно.

– Я бы болела и за Бунтарей, если бы они были на поле.

Да, у нас неделя отдыха. Следующая игра только в следующую пятницу.

Половина стадиона ликует, игроки поздравляют друг друга на поле, и люди начинают покидать трибуны, направляясь к машинам.

Мой брат поговорит с родителями снаружи, примет душ и пойдёт гулять с друзьями. Ривертаун и Хай–стрит будут кишеть людьми. Его будут искать все.

– Ты не против поехать с Фэрроу? – спрашиваю я её. – Мне нужно кое–что сделать.

Она на мгновение задерживает на мне взгляд, и я вижу, что она заподозрила неладное. Но потом просто говорит:

 – Хорошо.

Я спрыгиваю с капота, она соскальзывает вниз и направляется к Фэрроу, отпуская мою руку лишь тогда, когда расстояние между нами становится слишком большим.

Они все уезжают, но я остаюсь стоять ещё некоторое время, ожидая, пока рассосётся поток машин. Может, Кейд вернётся. После душа, один. Без друзей.

Но нет.

Все расходятся, стадион почти пустеет, и длинная вереница автомобильных фонарей медленно исчезает вдали.

Когда ночь снова становится тихой, я сажусь в машину и еду домой. Мимо Хай–стрит и тусовки на тротуарах, вниз по тёмному шоссе к особнякам на северо–западной окраине.

Одни из ворот гаража открыты – те, которыми пользуется мой отец, – и я вижу Audi моего деда, его водитель сидит внутри и что–то печатает в телефоне.

Я паркуюсь, подхожу к парадной двери и поворачиваю ручку. Дверь открывается, и я вхожу внутрь, мгновенно ощущая запах еды.

Стены украшены портретами и картинами, всё те же, что я помню с моего последнего визита. На столе в прихожей стоит чёрно–белая фотография, где мы с Кейдом в грязи, нам пять, после игры под дождём. Его рука обнимает меня, мы оба ухмыляемся, оба только что потеряли первые зубы.

Я прохожу мимо лестницы, слыша разговоры и смех из кухни, и вот передо мной предстают мой дед, мама, отец и ЭйДжей.

Я прислоняюсь к арочному проёму.

– Привет.

Все поднимают головы, а ЭйДжей аж взвизгивает:

– Хантер!

Она бросается ко мне, и у меня едва хватает времени поймать её, прежде чем она врезается мне в живот. Мои мама и папа улыбаются; папа стягивает с себя куртку.

Я дёргаю сестрёнку за хвостик, видя, что она одета в мою старую футболку Пиратов, вероятно, потому что только что была на игре.

– Привет, Капитан, – говорю я, кивая в сторону семьи. – Я смотрю, все ещё живы. Отличная работа.

Она у нас главная. Мы все это поняли с момента её рождения.

Она хватает меня за руку и тянет к кухонному острову.

– Тебе пришло столько писем из колледжей!

– Все хотят меня, да?

Я смотрю на стопку конвертов, которые она вытаскивает из шкафчика внизу.

– Или твоих денег за обучение, – говорит она мне.

Все смеются, папа фыркает.

Мой дед просто кивает мне подбородком. Он видит меня довольно часто.

Мама крепко обнимает меня.

– Пожалуйста, скажи, что останешься.

Я отстраняюсь, глядя на неё.

– На пару часов.

Она опускает глаза, колеблется, а затем отворачивается и начинает занятно наполнять миску чем–то вкусным.

Я нависаю над ней и вижу мясную похлёбку.

– Ух, пахнет вкусно. – Я тянусь за миской. – Давай–ка сюда.

Но я вижу, как дрожат её губы.

– Пожалуйста, не надо, – шепчу я, глядя ей в глаза и на слёзы, которые она сдерживает. – Я скоро вернусь домой. Просто дай мне закончить то, что начал, хорошо? Обещаю.

– Только не забывай, что у тебя есть мы, ладно?

Её челюсть напрягается, и я вижу, как она пытается взять себя в руки. Моя мама никогда не была плаксой. Чаще всего у неё просто не было для этого причин.

– Не забуду, – отвечаю я ей.

Я улыбаюсь и беру ложку, когда она протягивает мне миску, и направляюсь к острову, чтобы сесть рядом с дедом.

– Ты нормально питаешься? – спрашивает папа. – Не фастфудом, верно?

– Нет, мы готовим.

– Мы? – интересуется мама.

Я смотрю на ЭйДжей, которая сортирует мою почту, отмечая галочки в таблице, прикреплённой к её планшету.

– Эм, Фэрроу, – наконец выдавливаю я. – Фэрроу Келли. Он тоже выпускник, но на год старше. Дед подселил его в дом в качестве сопровождающего, я почти уверен.

Я бросаю взгляд на Киарана, но он просто ест.

– Я с ним знакома? – спрашивает мама.

Я