— Вам понадобится ездить туда-сюда не пару раз, намного больше.

Я смущена, и он это чувствует.

— Далеко вы живете?

— Около двадцати километров отсюда.

— В какую сторону?

— В сторону Сейса́.

Он выплевывает окурок и чешет грудь.

— Тогда сделаем вот как: вы заберете с собой столько палет, сколько можно загрузить в вашу машину, а остальные я доставлю вам сегодня вечером, когда поеду домой. У меня фургон. Я живу в Сент-Урсе. Мне по пути.

Даже не знаю, что сказать. Он продолжает:

— Так устраивает вас это или нет?

— Дело в том, что… Спасибо… Я не хотела бы вас затруднять…

— Я же вам говорю, что мне по пути!

— Хорошо… Спасибо.

Кивнув на мою машину, он прибавляет:

— Опустите сиденья, я сейчас принесу палеты.

Опустив все сиденья, мы запихиваем назад четыре палеты. Несчастные четыре палеты.

— Я же вам говорил. Вы со своими двадцатью палетами не управились бы.

— И правда…

— Пишите адрес.

Он вытаскивает из кармана клочок бумаги, и я записываю.

— Не раньше восьми, — предупреждает он.

— Ничего страшного.

Ришар изо всех сил старается показать мне, что он в отличной форме, но я вижу, что он осунулся, лицо у него усталое. Он вылезает из машины, я встречаю его, помогаю вытащить из багажника дорожную сумку.

— Хорошо доехал?

— Не бери, я сам отнесу, у тебя же рука.

Я и забыла, что потянула запястье. А ведь у меня на руке повязка, наложенная почти профессионально. Четыре раза переделывала, чтобы добиться такого результата.

— Как тебя угораздило?

— Споткнулась о корень.

— Легко отделалась. Могла лоб расшибить.

— Руки меня спасли.

Придерживаю дверь, чтобы он мог войти. Серый кот тут как тут, подстерегает гостя.

— Ну вот, можешь отнести сумку в мою спальню. Ночевать будешь там.

— А ты? Где ты будешь спать?

— В гостиной. У меня теперь есть раскладная кушетка.

Но Ришар не соглашается.

— Нет, об этом не может быть и речи. Оставь кушетку мне.

— Поздно. Я уже постелила тебе в спальне.

Ришар не сдается. Аргументы у него двух видов: он никогда не допустит, чтобы женщина спала на диване. И никогда не допустит, чтобы женщина, у которой что-то болит, ворочалась на неудобной кушетке.

Собственно, моего мнения он и не спрашивает, он уже идет в большую комнату.

— Ты готовила? С больной рукой?

Он принюхивается к запаху ризотто, которое подогревается на маленьком огне. Я делаю виноватое лицо — вранье обязывает.

— Не можешь же ты работать голодный.

Он оглядывает комнату: новую кушетку, не подходящую ко всему остальному, белый листок с надписью Чествовать на стене, сад за окном.

— Красиво — все эти яркие цвета…

— Да. Ты заметил…

Он смотрит на дерево Поля, дерево с тысячей лент, и я вижу на его лице улыбку. Грустную, никому не предназначенную улыбку.

— Будешь аперитив? У меня есть портвейн и сладкое белое вино…

— Белого вина выпью с удовольствием. Только ты сядь, я сам нам налью.

Я предоставляю ему действовать. Во всяком случае пока. Видно, как он рад, что может обо мне позаботиться.

Ришар хлопочет у меня на кухне. Ему мало подать аперитив, он хочет накрыть на стол, помешать ризотто, полить мой фикус.

— Садись. Все будет хорошо. Я не полностью парализована. Фикус я уже полила сегодня утром.

Он, застеснявшись, останавливается, и я ему улыбаюсь.

— Иди сюда, давай выпьем.

Мне кажется, я не ошиблась. Ему надо чувствовать себя полезным, забыться за делом.

Мы пьем сладкое белое вино и разговариваем, в основном про Мэй. Еще недавно она безмятежно спала и почти никогда не плакала, а теперь показывает характер. Подает голос. Кассандра говорит, что в ее возрасте была такой же, и я вспоминаю наш с ней разговор в доме Люзенов. Мы приступаем к ризотто, и Ришар принимается расспрашивать о моих планах на ближайшие дни: садовая мебель, посадки, поливка и все мелкие задачи, которые мое запястье, как он считает, помешает мне выполнить.

— Я видел, что у тебя весь западный фасад