— Ефремов. Устойчивость по новой ступени — за вами, как и по той. — Он тронул пальцем угол синьки, не разворачивая разговора. — Только считать всё заново. Старое не ляжет: масса другая, тракт короче, баки иначе. Что верно для семёрки, для этой неверно.

— Понял.

— Сперва разберитесь с компоновкой. — Он качнул головой в сторону макета. — Поживите при ней неделю, прежде чем сядете за цифры. К расчёту после. — И отошёл к соседнему кульману, где двое уже разводили схему наддува.

Это было не как в мае. В мае от него ждали свода к утру, расписанного по графам до последнего режима; теперь указали на железо и оставили думать. Аркадий снова склонился над синькой. Тонкая длинная ступень лежала перед ним вычерченная начисто, и он знал — не из этого листа и не из расчёта, а оттуда, из разобранного давно и не им, — в каком месте она его подведёт и сколько раз. Знание лежало под рёбрами сухим грузом, не помогая и не мешая; читать чертёж оно не помогало совсем, и цифры из него не доставались. Можно было помнить, что мост рухнет, и не уметь сосчитать, в котором пролёте.

И всё-таки эти первые дни были хороши. Задача стояла большая и чистая, не запятнанная пока ни сроком, ни спором, ни чужим недоверием: новая ступень, которую надо понять с нуля, своей рукой и своей головой, как в институте понимают незнакомую машину. Он раскладывал синьки, сличал сечения, прикидывал на полях, набрасывал выкладки лист за листом и заполнял их быстро, в охотку. Лето стояло за распахнутыми створками, считалось легко, и можно было на час-другой забыть, чем всё это кончится, и просто разбираться в железе, как разбирался когда-то, до всего.

От двери прокатили тележку с рулонами синек, и Пашка, разбиравший их у дальнего стола, окликнул через комнату, не отрываясь от рулона:

— Ефремов, по баку горючего лист у тебя? Третий который.

— У меня. Заберёшь?

— Потом подойду. — И снова уткнулся в рулон, окая на «потом».

«Ефремов». Год назад был бы «Аркаш». Аркадий отметил на полях синьки два места лёгким нажимом карандаша — там, где стоило начать, — и придвинул табурет ближе.

* * *

Считал он не один день. Июнь перешёл в июль незаметно, как переходит лето на режимном предприятии, где время мерят не календарём, а сроками: к разбору, к планёрке, к концу месяца. Аркадий держал на себе продольную устойчивость блока Е — ту самую раскачку, которую на семёрке всю весну гасили вслепую. Считал по старинке, линейкой и столбиком, не доверяя чужому арифмометру с его готовым ответом без дороги к нему. «Феликс» у соседа стрекотал целыми днями, ручку рывком вправо на счёт, рывком влево на сброс; Аркадий для своего им не считал — арифмометр выдавал итог разом, минуя те места, где как раз и хотелось задержаться, — и перемножал столбиком, медленнее, зато с каждым шагом на виду.

Прикидка была грубая, на руках: масса ступени, жёсткости набора, длина тракта, частоты, на которых баки и магистрали отзовутся в лад работающей камере. Точного механизма у него не было, его пока ни у кого не было — раскачку эту в группе называли для себя автоколебаниями и гасили на стенде по симптому, не доискиваясь причины. Но и грубой прикидки хватило, чтобы число вышло нехорошее. Запас по продольной устойчивости истончался там же, где и на тяжёлой сборке весной, только тоньше: ступень была легче, набор оголённее, тракт короче, и раскачке было где разойтись. Дважды он сбивался в колонке и начинал её заново, ища, где соврал накануне. К третьему разу колонка сошлась, и число держалось.

Вокруг шёл обычный рабочий гул: у среднего кульмана спорили вполголоса о наддуве, кто-то носил листы к копировщику и назад, к одиннадцати в комнате уже стоял ровный табачный слой под потолком. К июлю группа обжила комнату — кульманы сдвинули теснее, на стенах прибавилось синек, у каждого завёлся свой угол и своя стопка, и распахнутые створки уже не спасали от духоты: лето вошло в полную силу, и к полудню тушь на пере подсыхала быстрее, чем доводишь линию. Аркадий прогнал колонку ещё раз, медленнее прежнего, на случай, если хочет увидеть то, чего нет. Не хотел. Тогда он встал, прошёл к кульману Семихатова и подождал, пока тот закончит со своим листом.

— Что у вас.

— Здесь пойдут продольные колебания. — Аркадий положил перед ним прикидку, разворотом. — На этих частотах. Проблема вылезет, когда ступень заработает.

Он произнёс это тихо, тише, чем выходило само, по-рабочему, как говорят про шов, который не понравился. Это было то самое, что он всю свою службу здесь пробовал выговорить и не мог: тогда его не слушали, тянули за рукав к срокам, отмахивались — сыро, мимо. Теперь он говорил из другого места, и это было непривычно настолько, что он ловил себя на лишней твёрдости в голосе, ненужной, когда тебя и так слушают.

Семихатов глядел на лист с полминуты. Снял очки, потёр переносицу, надел снова.

— Запишу. — Он провёл ногтем по строке, где истончался запас. — Чем подтверждаете? Это прикидка. На руках, на глаз.

— Строгого вывода нет, — Аркадий не стал хитрить. — Есть тонкий запас и есть основание считать, что это вылезет. Раньше или позже.

— Основание. — Семихатов не отмахнулся, как отмахнулись бы зимой, и в этом было всё различие; он принял лист, отметил у себя коротко, в своей книжке. — Учту при отработке. Поставлю наблюдать на стендовых. Но график на прикидке не двину, Ефремов: на нём изделие к осени, а у вас тонкий запас без числа. Принесёте цифру, которую можно положить на стол, — пойдём с ней дальше. Хоть наверх.

— Понял.

Семихатов отошёл, а Аркадий с минуту стоял у доски, не берясь за карандаш. Выслушали, записали и не сдвинули ничего; он этого и ждал. Всё упиралось в цифру, которой у него не было и взять было неоткуда.

Несколько дней он бился свести тонкий запас с самим механизмом раскачки — то, чего ещё весной требовал Черток: либо расчёт, отчего ступень идёт вразнос, либо стенд всей сборки. Стенда до пуска не поставить, это он понимал; оставался расчёт. Он заходил с разных сторон, разворачивал уравнения связи, искал, чем замкнуть контур на упругость конструкции, — и всякий раз приходил