это в оценке общественного настроения, направленного против управлявших страной иноземцев и с симпатией относившегося к дочери Петра I Елизавете. Об отсутствии широко организованного офицерского заговора в конфиденциальных беседах особо доверенным послам говорила и сама цесаревна, вполне мотивированно объясняя практическую невозможность его создания в тех условиях: «Здесь… слишком велико недоверие между отдельными лицами, чтобы можно было заранее привести их к соглашению; главное состоит в том, чтобы заручиться их сочувствием отдельно, а как скоро начал бы действовать один, все двинулось бы, как снежная лавина: всякий с удовольствием бы присоединился к движению, считая, что он равным образом разделит и славу успеха; в худшем (курсив мой. – М.Р.) же случае она, принцесса, предложит себя в предводители гвардии». При наличии якобы большого числа заговорщиков-офицеров, возглавляемых людьми в генеральских чинах, и при поддержке не последних лиц государства невозможно внятно объяснить возникшую 26 октября 1741 г. ситуацию, когда, по сообщению Шетарди (сильно заинтересованного в перевороте), явившийся к нему в полночь камергер Елизаветы объявил, что, по имеющимся сведениям, царь умер, и растерянно спрашивал, что предпринять. Этот факт прямо говорит об отсутствии и подготовленного в офицерской среде заговора, и плана действий на непредвиденные случаи. Переворот произошел «в худшем» варианте, но, как оказалось в действительности, наиболее легком и надежном.

Все стало ясно за день до переворота, когда Анна Леопольдовна тет-а-тет сказала Елизавете о том, что её «предупреждают… быть осторожной» с ней и «особенно советуют арестовать Лестока», поддерживающего тесные связи с французским посланником, добавив, что «она поистине не верит этому». Позднейшие исследователи дружно хвалили Елизавету за неимоверную выдержку и актерское мастерство: она смиренно ответила, что «никогда не имела в мыслях предпринять что-либо против нее или против её сына», а «когда мой доктор ездит до посланника французского, то я его спрошу, и как мне донесет, то я вам объявлю».

Едва ли цесаревна смогла бы сыграть эдакую простушку, если бы несла ответственность и за тех, кто состоял в заговоре, а не только за себя. В лучшем случае речь может идти о некоем подобии «камерного» солдатского заговора, который сложился где-то в октябре – ноябре 1741 г. из девяти гренадеров Преображенского полка, поддерживавших контакт с Лестоком и учителем музыки Шварцем, которые были, как можно полагать, его номинальными организаторами.

Выступление намечалось приурочить к крещенскому параду войск 6 января 1742 г. Вышеприведенная короткая беседа с Анной в перерыве между игрой в карты поставила Елизавету перед необходимостью действовать немедля, ибо если возьмут Лестока, то под пытками он оговорит и себя, и Шетарди, и свою покровительницу. Лесток, слабый духом, панически реагировал даже на шум каждой кареты – не едут ли брать в застенки?

Последнее, что побудило к немедленному началу переворота, – это поступивший 6 января в гвардейские полки приказ быть в готовности выступить из столицы на театр военных действий в Финляндию. Приказ не был вызван опасениями заговора и намерением его нейтрализации путем вывода гвардии из столицы, а являлся плановой заменой войск на фронте по давнему представлению главнокомандующего П. П. Ласси, завизированному Анной: «Быть по сему».

Как доказывает современный историк И. В. Курукин, после разговора с правительницей Елизавета в тот же день известила гренадеров об изменившейся ситуации. Они заверили в своей готовности поддержать ее. Но так как преображенцы в ближайшие дни не заступали в караул, то один из них утром 6 декабря отправился договариваться с караульными солдатами Семёновского полка и сообщил им, что «в сию нощь будет во дворец государыня царевна». Дальше все уже было гораздо проще, хотя людям из близкого окружения Елизаветы – М. И. Воронцову, А. Г. Разумовскому, П. И. и А. И. Шуваловым, а также Лестоку – стоило больших трудов уговорить её решиться на последний шаг. По преданию, Лесток принес великой княгине аллегорическую картину, на которой с одной стороны она была изображена в короне, а с другой – в покрывале монахини с разбросанными орудиями казни вокруг. Подавая картину цесаревне, Лесток будто бы сказал: «Избирайте – быть императрицей или страдать в монастырском заточении и быть причиной погибели верных вам людей». Елизавета пришла в ужас и от того и от другого. В ночь на 7 декабря цесаревна, надев кирасу на свое будничное платье, в санях, сопровождаемая Воронцовым, Лестоком и Шварцем, отправилась в казармы Преображенского полка. Сохранилось несколько описаний, каким именно образом Елизавета подняла на мятеж солдат. По одному из них, обратившись к гренадерам, она несколько патетически спросила:

– Вы знаете, кто я, хотите следовать за мной, готовы ли вы умереть со мной, если понадобится?

– Рады все положить души наши за ваше величество и Отечество наше!

Затем последовала взаимная клятва: «Я клянусь этим крестом умереть за вас; клянитесь и вы сделать то же самое для меня».

После этой своеобразной присяги гренадеры во главе с Елизаветой двинулись к Зимнему дворцу. По пути к ним присоединялись новые и новые группы гвардейцев, и у цели их было уже 308 человек. Отдельные отряды были направлены для ареста Остермана, Миниха, Головкина, Менгдена, Левенвольде и других близких им лиц. Дворцовый караул, как мы помним, заранее предупрежденный, тут же присоединился к прибывшим преображенцам. А где же офицеры-заговорщики? Где члены будто бы крепко «законспирированного широкого заговора»? Их просто не было. Переворот, скорее, явился удавшейся авантюрой. Характерен в этой связи социальный состав осуществивших переворот 308 гвардейцев: 254 из них (82,5 %) были выходцами из крестьян и «разных чинов» людей, и лишь 54 человека (17,5 %) происходили из дворян. Практическое неучастие в заговоре и перевороте офицеров объяснила сама Елизавета в приведенных выше словах – «слишком велико недоверие между отдельными лицами». Не желая понапрасну рисковать, она их не привлекала к организации широкого заговора, интуитивно положившись на солдатскую массу. В этом выборе сказалось, конечно, и пренебрежительное отношение верхов гвардии к рожденной вне брака дочери Петра I и «портомойки». Тем самым Елизавета была возведена на престол гвардейцами, происходившими в подавляющем своем большинстве не из дворян. Именно в этом была главная отличительная особенность переворота 1741 г. от всех других. Переворот отличался и своей выраженной антинемецкой направленностью: он ясно показал, что иностранному засилью у кормила власти приходит конец, что настало время пробуждения национального самосознания. Необычность переворота была и в активном участии в нем двух иностранных государств – Франции и Швеции. Они не только помогали деньгами (правда, так скаредно, что Елизавета вынуждена была для раздачи денег солдатам заложить свои драгоценности), но и подвели дело к тому, что накануне переворота Швеция объявила войну России якобы в «защиту наследия Петра I», но как потом выявилось – в надежде на большие территориальные уступки. Однако здесь Елизавета была тверда и никаких обещаний, как ни старались Шетарди и шведский посланник Нольке, не давала.

Гренадерам, предводительствуемым Воронцовым и Лестоком, не составило труда арестовать безмятежно