он. — Не радуйся заранее. Под королевской мантией кровь не становится чище.

Я не подошла.

Не подарила ему этого.

Просто ответила с места:

— Зато там её труднее прятать под семейной честью.

Улыбка у него стала тоньше. Опаснее.

— Думаешь, тебя там услышат как женщину?

Я смотрела прямо.

— Нет. Поэтому поеду не как просьба, а как доказательство.

Вот тогда он впервые за весь вечер отвёл взгляд сам.

Каэлин стоял рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы я почувствовала: он слышал каждое слово и не собирается дальше позволять отцу говорить со мной так, как раньше позволял всему дому.

— Сажайте, — сказал он стражникам.

Эйрина увели.

Ночь была уже на излёте. До рассвета оставалось немного, но небо всё ещё держалось тёмным, глубоким, с редкими острыми звёздами. Воздух стал ещё холоднее. Из конюшен тянуло сеном, лошадьми и дорогой.

— Ваша карета, миледи, — сказал один из людей.

Я уже шагнула к ней, когда Каэлин остановил меня взглядом.

— Нет. Ты едешь со мной верхом.

Тарвис одобрительно хмыкнул.

— Это не приказ? — спросила я.

— Это безопасность.

— Почти похоже на заботу.

— Перестань.

— Не хочу.

На секунду в его глазах мелькнуло то, что я уже научилась любить сильнее красивых слов: живая, усталая, опасная нежность, которую он пока ещё сам считал почти слабостью.

Он сам помог мне сесть.

Когда я устроилась в седле, он оказался слишком близко. Рука на моей талии — крепкая, тёплая. Пальцы задержались на лишнюю секунду. Не на людях. Не на публику. Между нами.

— Держись крепче, — сказал он тихо.

— За седло или за вас?

— Не провоцируй меня перед дорогой.

— Поздно.

Он выдохнул сквозь нос — почти смешок, почти предупреждение. И только потом сел в седло рядом.

Тарвис дал знак.

Ворота открылись.

Мы выезжали из замка не как свадебный поезд, не как семья и не как победители.

Мы выезжали как люди, которые везут во двор слишком много крови, бумаг, лжи и правды сразу.

И я знала: следующая глава нашей жизни уже началась.

Только теперь её будет писать не северный дом.

А столица.

Глава 34. Разрушить её второй раз

К рассвету дорога стала белой.

Не от снега — от инея, который лёг на траву, на камни, на низкие ветви, на ремни, на гривы лошадей. Всё вокруг казалось выхолощенным, бесцветным, как будто сама ночь устала от происходящего и теперь отдала мир утру неохотно, почти с брезгливым равнодушием. Наш маленький караван двигался быстро, но без суеты. Кареты шли в середине, всадники — по бокам, Тарвис то уезжал вперёд, то возвращался, проверяя след. Каэлин держался рядом со мной, чуть впереди, раненое плечо не щадил, и это раздражало меня сильнее, чем я готова была признать вслух.

После нескольких часов пути мы сделали короткую остановку у старого колодца на краю лесной дороги. Не для отдыха — для лошадей, для быстрой смены ремней, для воды, для того, чтобы люди не начали терять внимание от усталости. Я слезла с коня и только тогда поняла, насколько сильно ныла спина и как тяжело гудит всё тело после бессонной ночи, сердца пламени и чужих признаний, которые всё ещё стояли между мной и Каэлином почти осязаемо.

Он тоже спешился.

И, конечно, сразу сделал вид, будто с плечом всё в полном порядке.

— Покажите, — сказала я.

— Нет.

— Это не просьба.

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то острое, но в конце концов просто коротко выдохнул:

— Ты стала невозможной очень быстро.

— Неправда. Просто вы наконец заметили.

Тарвис, проходивший мимо с картой, очень кстати сделал вид, что ничего не слышит, и отошёл к людям у карет. Я отвела Каэлина к каменной ограде колодца, заставила снять перчатку и расстегнуть верхнюю застёжку камзола. Повязка была пропитана кровью сильнее, чем мне нравилось.

— Вы с ума сошли, — тихо сказала я.

— Я еду. Не лежу в постели с компрессом.

— Удивительно, что север ещё стоит. С таким отношением его лордов к собственным дыркам в теле он должен был рухнуть раньше клятвы.

Он всё-таки усмехнулся.

Только очень кратко.

Я сняла старую повязку, промыла рану водой из фляги и заново наложила ткань. Он не жаловался, не дёргался, не просил быть осторожнее — и это раздражало меня ещё сильнее, потому что в такой молчаливой выносливости всегда есть что-то от самонаказания.

— Не надо так, — сказала я тихо, затягивая узел.

— Как?

— Как будто если вам больно, значит, вы это заслужили.

Он очень медленно посмотрел на меня.

На секунду мне даже захотелось забрать слова обратно. Слишком точно. Слишком глубоко. Но поздно.

— Ты всё чаще попадаешь туда, куда мне не нравится, — сказал он.

— Потому что там у вас обычно и лежит самое важное.

Я поправила край повязки, а потом поняла, что мои пальцы всё ещё лежат на его плече, слишком долго, уже без нужды. Он тоже это понял. Не отстранился. И именно из-за этого стало опаснее.

— После столицы, — тихо сказал он.

— Вы уже обещали.

— Я не о признании.

— А о чём?

— О том, что если мы выберемся, я больше не позволю решать за тебя ни дому, ни двору, ни себе самому из страха.

Я медленно подняла на него глаза.

— Это звучит лучше, чем большинство клятв, которые я слышала за последние дни.

— Не сравнивай меня с этими мразями.

— А вы не будьте на них похожи.

Он хотел что-то ответить, но не успел.

Из первой кареты раздался крик.

Не очень громкий. Но резкий. Женский.

Мы сорвались одновременно.

Крикнула не Мирэна и не Ровена.

Аделис.

Когда Тарвис распахнул дверцу, я увидела её почти лежащей на сиденье. Лицо белое, глаза открыты, но дыхание рваное, как