с Гавриловым закрашивают свежезалатанное место, а остальные убирают с площадки все обрезки, я поднимаюсь наверх и не верю своим глазам: на часах в кают-компании стрелка стоит на 22 часах 30 минутах. Иду к себе в каюту, полагая, что часы в кают-компании стоят, но и мои часы также показывают то же время. Вот это действительно рекорд, которого я не мог ожидать!

Проходит еще полчаса, и все совершенно закончено: все инструменты подняты наверх, площадка очищена, козлы сняты и поставлены в прежнее положение, люстра убрана. Прошу собрать всю команду на втором трюме и благодарю эту маленькую горсточку советских людей за их трудовой подвиг. Вслед за мной выступает Буйвал и благодарит личный состав от имени нашей партийной организации. 

— То, на что американцам потребовалось три дня, вы сделали за пять часов. Это — лучшее доказательство превосходства советских трудовых методов над американскими, — говорит он в заключение.

Ответное слово берет Олейник. Он заверяет, что и впредь команда будет работать образцово, по-советски и никогда и нигде не уронит чести родного алого флага нашей Родины, развевающегося у нас на корме. 

Затем, усталая и довольная, команда расходится отдыхать.

Рано утром следующего дня спускаюсь на тележку и с легким беспокойством направляюсь к месту вчерашней работы. При электрическом свете все выглядело прекрасно, а как оно будет выглядеть сейчас, при дневном свете? Но первый же взгляд на отремонтированную часть обшивки успокаивает меня. Все сделано хорошо. Внимательно осматриваю, стараясь не пропустить ни одной мелочи, но придраться решительно не к чему. Перехожу на другой борт и отмечаю, что качество работы американцев явно хуже.

— Что? Сравниваете? — раздается около меня голос Мельникова.

Мы вдвоем переходим с тележки на берег и, зайдя против носа судна, смотрим на гладкий, теперь не имеющий никаких повреждений корпус.

— Да, сделано хорошо, — отмечаю я, — часов в девять придет любоваться главный инженер, вот и будет ему сюрприз.

— Сюрприз не из приятных, — смеется Александр Семенович. И мы направляемся на судно.

Ровно в девять часов на стенке показываются рабочие, около лебедки начинает возиться механик и появляется главный инженер. Он становится на стенке напротив правой скулы судна и смотрит на «Коралл», потом быстро поворачивается и переходит на левую сторону: оба гладких борта, без следа каких-либо повреждений, явно смущают его. Еще вчера правая скула являла собой печальную картину. Сейчас она такая же гладкая и новая, как и левая. Зайдя еще на правую сторону, он пожимает плечами и, сказав что-то одному из инженеров, уходит. Стоя на палубе, наблюдаю эту сцену. Когда он уходит, я замечаю стоящих рядом со мной Сергеева и Гаврилова, которые тоже все видели.

— Ишь, не понравилось, — весело улыбается Гаврилов, — побежал к себе и спуском командовать не хочет.

Сергеев молчит, но и на его лице мелькает тень улыбки. Спуск на воду проходит благополучно. Когда мы уже на воде, берусь за ручку телеграфа.

— Готовьсь!

— Готов, — отвечает машинный телеграф, и, выбросив аккуратное колечко дыма, начинает работать мотор. Даю малый ход, и «Коралл» идет по каналу к выходу в бухту. Рабочие машут шляпами. Берусь за ручку тифона и даю три прощальных гудка. Неожиданно раздаются три мощных ответных гудка со стоящего немного дальше громадного парохода. Удивленно смотрю. В чем дело?

Проходим мимо кормы, на ней написано: «Барон Валфорд». Теперь все понятно. Это мой гость, капитан, прощается с нами, а вон и он сам, стоя на мостике, приветственно машет рукой. Рядом его жена, она машет платком. По палубе к корме быстро бежит матрос. К нашему флагу тоже бросается Гаврилов.

— Давай, — киваю ему я, и наш флаг, приспустившись, поднимается вверх. В ответ, салютуя, ползет вниз по флагштоку «Барона Валфорда» полосатый американский флаг.

Проплывают в обратном порядке железная ограда, пустырь, лачуги негритянской бедноты. С берега группа черных ребятишек машет нам руками и какими-то тряпками. Может быть, среди них и бывшие хозяева нашего Васьки, и я в ответ машу им фуражкой. Среди ребятишек взрыв восторга, и тряпки мелькают в воздухе еще быстрее.

Приближается набережная, обрамленная пальмами, причалы порта. Круто поворачиваем влево, огибая заросшую пальмами косу, и перед нами открывается простор бухты. В углу, где стояли наши суда, виднеются «Барнаул» и китобоец «Дельфин»; «Кальмар», «Касатка» и «Белуха» ушли еще вчера, держа курс на мексиканский порт Салина-Крус. Завтра утром мы последуем за ними.

Пройдя мимо «Барнаула», отдаем якорь. Спускаем шлюпку, и я направляюсь к Зенькову выяснить обстановку и договориться о порядке следования каналом.

В прохладной кают-компании «Барнаула» мирно жужжит вентилятор. За большим столом, напротив меня, сидит Владимир Петрович Зеньков. Его лицо осунулось, глаза усталые.

— Ну, кажется, наконец наше «экваториальное сидение» заканчивается, — говорит Владимир Петрович, — стоило оно мне нервов порядочно. Ваш рекордный по продолжительности ремонт, ремонт «Кальмара», плохая связь с Амторгом. То телефон занят, то не в порядке, то слышимости нет. В общем чудеса американской техники.

Я узнаю от него новости, затем сообщаю о состоянии дел на «Коралле». Уславливаемся о времени выхода и порядке прохода каналом, и я прощаюсь. В это время в кают-компанию заглядывает старший помощник капитана «Барнаула» Настьин:

— За вами пришел лоцманский катер, — говорит он. — Лоцман на «Коралле». От завода прибыли представители для производства ходовых испытаний.

Через пять минут, взяв шлюпку на буксир, иду на катере к «Кораллу», а еще через десять минут, снявшись с якоря, «Коралл» выходит на середину бухты для ходовых испытаний.

Вертимся по бухте, бороздя ее из конца в конец. Лоцман, хорошо, но несколько старомодно одетый пожилой испанец, молча стоит рядом со мной, изредка командуя рулевому. Через полчаса такой игры в молчанку я не выдерживаю и, обратившись к нему, спрашиваю, давно ли он работает лоцманом в бухте Лимон. Он быстро поворачивается, и в его глазах мелькает тень испуга.

— Шестнадцать лет, сеньор, — отвечает он. И тотчас спрашивает: — Разве сеньор чем-нибудь недоволен?

— Нет, — отвечаю я, — все в порядке. Значит, когда вы начали работать, канал уже был открыт?

— Да, сеньор, канал уже работал.

— До этого, вероятно, плавали где-нибудь? — спрашиваю я.

Он отвечает, что плавал в одной из местных пароходных компаний. И разговор завязывается.

Он жалуется на условия жизни, на то, что приходится много работать, на дороговизну. Но я не очень верю в его искренность: вид у него достаточно преуспевающий. Но вот разговор касается жизни в «Зоне канала», и лоцман сообщает, между прочим, одну подробность. Оказывается, после войны в «Зоне канала» было в течение нескольких дней