И с этими словами боль так же внезапно прекратилась, как и началась, а голос в голове пропал. Бату остался на коленях, тяжело дыша, его одежда промокла от пота. Он сжал в руке холодную рукоять кинжала, после чего спрятал оружие за пояс. План был ясен, но оставалась одна проблема. Как ему, пленнику, врагу, попасть в балаган их вождя, в самое охраняемое место в айыле, и что-то оттуда украсть? Это было немыслимо.

— Что с вами⁈ Вам плохо?

Юноша поднял голову. В дверях, с корзинкой в руках, стояла та самая ученица целительницы. Ее лицо было искажено искренним, неподдельным испугом за него. Бату смотрел на Ирену, на ее широко раскрытые, доверчивые глаза, ее готовность помочь, сопереживать. И в его жестоком, расчетливом мозгу мгновенно созрел новый план. Может быть, не нужно никуда прокрадываться? Если дверь ему откроют… изнутри? Нужно лишь немного поиграть, проникнуться «доверием» к этой глупой, сердобольной девчушке. Сделать ее своим инструментом, своим ключом к балагану вождя шаманского айыла.

Бату скорчился, изображая приступ боли.

— Помоги мне… — простонал степной воин. — Похоже Тьма возвращается.

Глядя, как ученица целительницы, бросив свою корзинку, бросается к нему на помощь, он понял — это будет даже проще, чем ожидалось. Ирена подбежала к Бату, ее сердце колотилось от страха. Она опустилась на колени рядом, ее руки растерянно порхали в воздухе, не зная, чем помочь.

— Что я могу сделать? Боль вернулась? Где болит? Ох, мне лучше позвать Илин…

Бату медленно поднял на девушку свой взгляд. Но теперь в нем не было боли, только глубокая, трагическая мука человека, борющегося с невидимым врагом. Он схватил Ирену за руку, его хватка была слабой, но отчаянной.

— Нет, не уходи… — прошептал юноша, его голос дрожал. — Прошу, не оставляй меня одного. Когда я один, приходит Тьма.

Старший сын хана говорил, и каждое слово было тщательно выверенной нотой в этой симфонии лжи. Он смотрел юной целительнице в глаза, позволяя ей увидеть свою «уязвимость» и «слабость». Могучий воин теперь был похож на испуганного ребенка, ищущего защиты.

— Я здесь, — растерянно ответила Ирена, чувствуя, как ее щеки заливает румянец от его неожиданной близости и отчаяния в его голосе. Девушка помогла пациенту лечебницы подняться с пола и умоститься на лежанке.

— Ты… такая светлая, — продолжал Бату, глядя на девушку, поправляющую его подушку, так, словно она была единственным источником света в его мрачном мире. — Возможно, прозвучит странно, но голос у тебя, он как песня ручья. Охлаждает и дарит успокоение.

Юноша медленно, словно с огромным усилием, поднес ее руку к своему лбу, покрытому испариной.

— Эти руки… сразу видно, что принадлежат целительнице. Иного лекарства мне и не требуется.

Ирена замерла. Никто никогда не говорил ей таких слов, никто не смотрел на нее так. Ее всегда считали тихой и незаметной, а этот могучий воин, этот почти мифический герой, сейчас цеплялся за нее, как за свое единственное спасение. Ее юное, неопытное сердце было готово растаять окончательно. И все же, девушка продолжала держать в себя в руках, не позволяла собственным мыслям унести ее дальше стен лечебницы, пропитанных запахом лечебных трав.

— Это вы вовремя напомнили. Я принесу отвар! — пролепетала Ирена, пытаясь высвободить руку.

— Нет! — Бату сжал ее пальцы чуть крепче. — Не нужно никакого отвара. Просто посиди со мной. Поговори со мной о чем-нибудь. О твоем мире, твоих знаниях о травах, о чем-нибудь светлом. Чтобы я мог удержаться… чтобы не провалился обратно в свой бесконечный кошмар.

И Ирена осталась. Она села рядом с лежанкой и, чтобы отвлечь Бату от «боли», начала рассказывать о своем детстве, о том, как Илин учила ее различать сотни оттенков зеленого, о том, как она любит слушать шепот ветра в кедровых лапах. А Бату слушал. Лежал с закрытыми глазами, изображая слабость, но его ухо ловило не только слова юной целительницы, но и интонации, паузы, вздохи. Он, подобно змее, изучал свою жертву, искал ее слабые места, мечты и страхи. Юноша поддакивал, задавал наводящие вопросы, восхищался ее знаниями и добротой.

— Ты, наверное, станешь великой целительницей, — сказал Бату, когда Ирена сделала паузу в своем повествовании. — Даже сильнее, чем твоя наставница.

— Ой, что вы, — смутилась она. — Мне до Илин еще далеко!

— Я так не думаю, — степной воин открыл глаза и серьезно посмотрел на ученицу целительницы. — В тебе есть нечто большее, чем просто знание трав. Сострадание. Настоящее, а это — самый редкий и самый сильный дар.

Бату подлизывался к девушке, умело играя на струнах ее души. Хвалил ее, восхищался ею, делал ее особенной. А Ирена, никогда не знавшая такого внимания, таяла, как снег под весенним солнцем. Когда Илин вернулась в лечебницу, она застала удивительную картину. Ее обычно робкая и молчаливая ученица сидела у постели степного воина и оживленно щебетала, рассказывая ему какую-то историю, а он, «умирающий» пациент, смотрел на нее с самой нежной и благодарной улыбкой. Старая целительница нахмурилась, почувствовав что-то неладное. Но она списала это на простую человеческую привязанность, которая иногда возникает между лекарем и больным. Она еще не знала, что на ее глазах змей уже почти полностью околдовал свою невинную пташку. И что скоро он попросит эту пташку принести ему ключ от клетки.

Прошло еще полдня. Бату мастерски играл свою роль, он был идеальным пациентом — слабым, благодарным, немного капризным. Юноша жаловался на кошмары, и Ирена часами сидела у его изголовья, держа его за руку, пока тот «не уснет». Он отказывался есть, и девушка уговаривала его, кормя с ложечки, как маленького ребенка. Бату медленно, но верно, превращал Ирену из целительницы в свою личную сиделку, свою рабыню. Илин, хоть и хмурилась, видя, как ее ученица забросила все свои остальные обязанности, не мешала. Она считала, что забота о таком тяжелом больном — хорошая практика для юной целительницы, воспитывающая терпение и сострадание.

И вот, ближе к вечеру, наступил момент, которого Бату так ждал.

— Я отнесу свежий отвар тойону, — сказала Илин, беря дымящуюся плошку. — Присмотри здесь, Ирена. И проследи, чтобы наш гость не вставал. Ему нужен полный покой.

Как только старая целительница покинула балаган, Ирена, прежде сидящая за столом и перебирающая баночки с настойками, тут же, как мотылек, летящий на огонь, вернулась к постели Бату.

— Как вы себя чувствуете? — прошептала она. Старший сын хана открыл глаза и слабо улыбнулся ей.

— Теперь, когда ты здесь, гораздо лучше. Словно солнце снова выглянуло из-за тучи.

Ирена покраснела и опустила глаза.