– Я пришла, чтобы задать вам вопрос.

– Надо же, какая наглость! – фыркнул он. – Если вы насчёт отсрочки платежа – убирайтесь, не тратьте моё время.

– Напротив, – её голос зазвучал твёрже, – завтра же я верну весь долг разом. Да, вы удивлены? Видно, не ждали, что женщина в моём положении ещё на что-то способна. Но я не сдаюсь. И именно поэтому хочу с вами поговорить.

– Говорите, да поживее. У меня гости, их надо вернуть за столы.

– Вчера вечером, – начала она как можно спокойнее, хотя внутри всё дрожало, – здесь были Петер фон Савицкий и его жена…

Майенхёфер замер. Видно было, что он удивлён, что ей это известно.

– Ну и? – нерешительно пробормотал он.

– Мне хотелось бы узнать, не обмолвился ли кто-то из них вечером о мастерской моего покойного мужа…

– Не понимаю. – Он поднял бровь, испепеляя её взглядом.

– Я имею в виду – не проронили ли они чего-то, что могло бы намекнуть на умысел… на поджог. Хотя бы косвенно, намёком, что потом можно было бы…

Она запнулась – глаза Майенхёфера сузились в щёлочки, но она не позволила себе струсить.

– Также мне нужно знать, с кем они пировали, чтобы опросить этих людей.

Он фыркнул, и волосок на его родимом пятне снова затрясся.

– Вы что, из гражданской стражи?

– Мне не до шуток.

– Мне тоже. Они сидели вдвоём, а позже – у стойки, ни с кем не общаясь.

– Неужели ни с кем? – Это казалось странным. Эти двое всегда нуждались в публике, особенно Флорентина. – Даже с вами? – допытывалась она.

– Слушайте, – прошипел Майенхёфер, наклоняясь так близко, что она почувствовала запах перегара, – что у стойки говорят, у стойки и остаётся. Старая традиция.

– А о моём муже вы болтали, как базарная торговка! – вырвалось у неё.

– Не смешите меня. – Губы его растянулись в холодной ухмылке. – Радуйтесь, что дом вам отстроят. А теперь – марш отсюда.

– Вы знаете больше, чем говорите! Почему молчите?

Он шагнул вперёд, толкая её животом, так что она едва удержалась.

– Вон! Или позвать стражу?

– Не утруждайтесь! – Она резко развернулась. Его запах – перегар, табак – вызывал тошноту. Но не только он.

– Искренне соболезную, – бросила она через плечо, ловя его ошарашенный взгляд.

– Это ещё почему?

– Потому что вы жалкий человек. Удивляюсь, как вы вообще смотрите в зеркало, с такой-то совестью – будто в помойной яме копошитесь.

– Вон! – зашипел он. – Пока я вас не вышвырнул.

Она резко отвернулась – и столкнулась с мужчиной в тёмно-синем мундире.

– Господин Хаберляйтнер? – Мир перевернулся. Откуда он здесь в полной форме, да ещё в служебное время?

– Хорошо, что встретил вас.

«Да вот скорее нехорошо», – мелькнуло у неё. Видно, она и правда переусердствовала, даже не взглянув на портье при выходе. Но разве это повод преследовать её досюда?

– В чём дело? – спросила она холодно.

– Может, обсудим это у входа? – прошептал он. – Не хотелось бы привлекать внимание, а вы ведь уже собрались уходить? Пойдёмте, это важно.

С неприятным предчувствием она последовала за ним.

– Вы должны кое-что знать, – начал он, едва они оказались под светом фонарей у входа. – Синьор Паганини потребовал карету – для себя и сына. В Ниццу.

– Благодарю, но я в курсе его планов. Надеюсь ещё уговорить его…

– Тогда поторопитесь. Видно, я выразился неясно. Он потребовал карету немедленно и уже готов к отъезду. Похоже, вещи были собраны ещё во время вашего визита.

– Этого я не ожидала! – воскликнула она.

– Так я и думал. Вы были правы – я хоть и цепной пёс, но совесть имею. Редко был любезен с вами, ибо поверил Антонии Бьянки, будто вы метите в любовницы к маэстро. Лишь сегодня понял, кто вы на самом деле. Узнав о его внезапном отъезде – бросил пост.

– Мне нужно в Траттнерхоф!

– Паж уже грузит багаж. Хотя с тех пор, как уехала его жена, у маэстро всего один сундук, шляпный футляр, кожаный саквояж и два футляра для скрипок. Последние он несёт сам. Я велел мальчишке тянуть время сколько возможно. – Хаберляйтнер усмехнулся. – Тот смотрел на меня как на умалишённого. Но я, кажется, впервые в здравом уме. Бежим!

Софи мысленно молилась, чтобы не споткнуться на брусчатке и успеть к Паганини. Она бросила благодарный взгляд на портье – не только переступившего через свою гордость, но и рискнувшего должностью ради неё.

Хаберляйтнер, тяжело дыша, ободряюще улыбался ей – словно хотел сказать, что всё уладится. Вот и Траттнерхоф, а перед ним – закрытая чёрная карета с парой крепких гнедых. Пажа не было видно. Зато сам Паганини как раз выходил из здания. Он нёс на руках Ахилла, прильнувшего к его плечу.

– Никколо! – крикнула она, но он сделал вид, что не слышит. Или действительно не услышал?

Она побежала.

– Никколо! Ахилл!

Мальчик поднял голову, узнал её и помахал. Паганини остановился, колеблясь. Затем шагнул в карету – и в тот миг, когда она уже почти догнала их, лошади тронулись. Она застыла, задыхаясь, провожая глазами удаляющийся экипаж.

– Я хотела подарить Ахиллу его жирафа… – прошептала она, словно это было теперь самым важным.

– Хотите догнать их? – оживился Хаберляйтнер, уже поворачиваясь к пажу, но она остановила его.

– Нет… – тихо сказала она. – Не надо, – твёрже добавила. – Не стоил их догонять. Синьор Паганини так решил.

Она прижала к глазам платок. Тот самый платок с вензелем любимого, который он подарил ей так давно. Какая ирония. Неужели это всё, что от него останется?

– Вам же спасибо. Надеюсь, вы не потеряли место из-за меня.

– Обстоятельства были исключительные, – сказал портье. – Я бы до конца дней корил себя, если бы не попытался помочь. Жаль только, что усилия не увенчались успехом.

– Так было суждено, – тихо ответила она. – Надеюсь, это не последнее наше прощание. Когда-нибудь судьба сведёт нас вновь. Жизнь уже преподносила мне столько неожиданных поворотов – кто знает, может, среди них окажется и приятный сюрприз. А теперь мне нужно к детям – я оставила их одних слишком надолго.

– Экипаж Траттнерхофа доставит вас за наш счёт прямо к дому. Желаю вам всего наилучшего. И если когда-нибудь снова понадобится моя помощь – в любом деле, – вы знаете, где меня найти.

– Я всегда знала, что вы человек благородный, – проговорила Софи, с трудом сдерживая слёзы, и попрощалась.

Дорога в Домгассе промелькнула как в тумане. Перед глазами снова и снова вставала картина: Паганини с Ахиллом на руках поднимается в карету, мальчик оборачивается и машет ей. Наверняка он сказал отцу, что видел её. Но её возлюбленный не