— Елизавета Кирилловна, — Алексей остановился и взял её за руку. Сегодня он глядел совсем не так, как во время последней встречи, — я не знаю, как поступить. Я всеми силами сдерживал свои чувства к вам — так казалось мне правильным. Ведь я не могу просить вашей руки. — Лиза замерла, не веря своим ушам. — Вы… вы очень нравитесь мне… Я надеялся, что смогу преодолеть это влечение…

— Зачем?

— Чтобы не чувствовать себя негодяем. Чтобы не потерять уважение к себе…

Лизу накрыла волна раздражения:

— Словом, вас заботит лишь то, как вы будете выглядеть? До меня вам нет никакого дела!

— Вы ошибаетесь. Я не хотел ломать вашу жизнь. Вы не сможете быть счастливы со мной.

Лиза топнула ногой, глаза наполнились злыми слезами.

— Значит, вы всё решили за меня: буду ли счастлива, чего хочу?

— А что ждёт жену государственного преступника, вы знаете? Вы можете попасть под розыск, вас могут постричь в монахини, вас могут сослать в Сибирь…

— Мне всё равно. Я хочу быть с вами и разделить вашу судьбу, какой бы она ни была! Я люблю вас! — Слова вырвались прежде, чем Лиза успела осознать и задержать их. Алексей сжал её руку, лицо побледнело.

— Но мне не всё равно, что с вами случится! Елизавета Кирилловна, я пришёл сказать… Я не могу жениться на вас и принять ваших чувств, я не имею права любить вас, но я могу бороться. Если я выберусь из капкана, в который меня загнала судьба, я женюсь на вас.

* * *

Элен была счастлива, а счастливые люди часто бывают эгоистичны… Конечно, она видела, что Лиза измучилась. Но чем она могла ей помочь? Тем, что сидела бы рядом и вздыхала? Вряд ли бы сестре от того сделалось легче… Конечно, она выслушала бы Лизу, посочувствовала ей, но та ничего не рассказывала, а у Элен не хватало душевных сил расспрашивать само́й.

И ещё Элен чувствовала почему-то себя неловко, словно была виновата в том, что Лиза полюбила неподходящего человека… Тоска сестры и собственное счастье, казавшееся полным и почти безоблачным, развели их, отдалили друг от друга. У Элен не поворачивался язык делить с печальной Лизой свои восторги, а молчать не было никаких сил. Душа пела, хотелось говорить о князе Порецком каждую минуту. И Элен выбрала в наперсницы Соню. Сближение произошло незаметно и как-то очень быстро, и скоро Соня стала настоящей её подругой.

Как ни была Элен поглощена своими переживаниями, спустя некоторое время она заметила, что беззаботная, смешливая, кокетливая прежде Соня вдруг изменилась. Погрустнела, потускнела, перестала болтать о всякой чепухе. Однажды вечером, помогая ей приготовиться ко сну, Соня, которой Элен рассказывала о встрече с князем, вдруг спросила, залившись краской:

— Барышня, а граф вместе с их сиятельством не заезжает?

— На что ему? — изумилась Элен и осеклась, внимательно взглянув в погрустневшее Сонино лицо. — Соня, ты что? Ты ведь с ним тогда в лесу… гуляла?

Соня вдруг всхлипнула, длинно и судорожно:

— Глянулся он мне шибко, вот я с ним и пошла, — прошептала она. — А ему что… Известное дело — барин! Господам с крепостной побаловаться и за грех не считается. Бабы сказывают, батюшка, коли с барином согрешила, епитимью не накладывает, так грех отпускает. Наше дело подневольное, барину не откажешь…

— Так он что же тебя… силой заставил? — поразилась Элен.

— Сама я, барышня. Сама того хотела. Сама с ним в лес пошла. А он что же, разве против… У него своих таких, небось, полон двор… А я его позабыть не могу…

И Соня горько расплакалась, закрыв руками лицо.

— Сонечка, милая, ну что ты! — Элен обняла её. — Ну ты ж не маленькая. Зачем ты? Знала же, что он тебе не пара… К чему себе сердце рвать…

— Знала, барышня. Конечно, знала… Да только, как в тумане была, словно во хмелю. Это как в стремнину попадёшь, и несёт тебя поток, а противиться сил нет. Он, поди, меня и не узнает, коли свидимся, а я о нём думаю всё время. Так повидать его хочется… — Соня всхлипнула.

— Не нужно тебе с ним встречаться, Сонечка. — Элен ласково гладила её по вздрагивающим плечам. — К чему терзать себя? Тебе замуж надобно. За хорошего парня. Ведь за тобой ухаживал кто-то?

— Да разве ж я барышня, чтоб за мной ухаживать! — Соня рассмеялась сквозь слёзы. — Михейка на меня засматривается, хоть завтра сватов засылать согласен, и Парфён, коваль, тоже, только не любы они мне… К чему мне замуж… Покуда барыня не отдаст, не пойду.

* * *

В конце июля зарядили дожди. Скверная погода завернула не на день и не два, а почти на две недели. Видеться с Элен было невозможно. Первые три дня Данила, исправно каждый вечер посылаемый к почтовому гроту в саду Тормасовых, возвращался с пустыми руками. Филипп начал уже волноваться, что те уехали из имения, как на четвёртый день к вечеру явилась горничная Элен с письмом. Кроме эпистолы, она передала на словах, что почтовое вместилище решено перенести в дупло старого тополя, росшего у дороги, что вела на мызу Торосово. Филиппу показалось, что девушка не то ищет кого-то, не то хочет о чём-то спросить, но не решается, но, поглощённый письмом своей барышни, почти не обратил на это внимания.

И потянулись тоскливые дни ожидания. «Почта» работала исправно. Новый тайник и впрямь оказался удобнее, теперь Даниле не приходилось пробираться в чужой сад, рискуя всякий раз быть схваченным дворней графини. Однако письма не утоляли желания видеть Элен, а ещё сильнее разжигали его. Филипп весь извёлся, а дождь, казалось, не думал прекращаться. Разверзшиеся хляби размыли дороги и затопили здравый помысл настолько, что однажды вечером он пробрался к дому Тормасовых и даже увидел Элен через окно гостиной за клавикордами. Залюбовавшись на неё, он утратил осторожность, попался на глаза бдительному сторожу и едва унёс ноги, погоняя оскальзывающуюся на размокшем грунте лошадь.

Мысль о женитьбе посещала Филиппа всё чаще. Сперва он думал об этом в неопределённом будущем, но чем больше встречался с Элен, тем крепче становилось намерение и тем в более определённые формы облекалось.

Наконец, робея и страшась реакции, он решился поговорить о своих замыслах с отцом.

Андрея Львовича Филипп застал в библиотеке. Заметив сына, тот приветливо улыбнулся:

— Проходи, Филипп. Вот послушай, что нынче в «Ведомостях» пишут: «Как за несколько дней богатый мясник из Лондона в Румфард поехал, то встретилась с ним на дороге изрядно одетая и на доброй лошади верхом ехавшая женщина, которая, вынявши пистолет, угрожала застрелить его, ежели