— Все целы?

— Все, — Ермаков придержал ей дверцу.

— Спасибо, что позаботились о нас.

Дмитрий лишь кивнул.

Младший из племянников покойного князя, лет шести, вцепился ему в перчатку и отпускать не захотел, а мать мальчика стояла рядом и молчала. Ермаков постоял, сколько понадобилось. Приказ требовал доставить их целыми, и для Дмитрия это значило уберечь не только тело, но и дух. Он знал это по себе.

Дмитрий, однако, в чужие расчёты не лез. Он делал выводы на основании того, что видел сам. Приказ взять двоих живыми ему отдали в Казани перед самым выездом, за полтора суток до встречи на дороге, и, значит, нападение предвидели ещё там. Их появления ждали, но собрали засаду наспех, и это было видно по всему, что лежало сейчас на склонах. Заранее так не готовят, и людей брали не в Казани, а на пути колонны. К оврагу нанятые вышли навстречу машинам, а не следом за ней. Дмитрий не считал себя гениальным мыслителем, но несложно было догадаться, кому именно мешала семья Мамлеева.

Двое нападавших ехали связанные в крытом кузове, и записанное с их слов отправится туда, где такие бумаги хранят до поры, когда они понадобятся.

Глава 17

Вторые сутки бывший генерал Тарас Свияжин сидел под стражей в собственном кабинете.

Стол и чернильница оставались на месте. По-прежнему были закрыты изнутри и стальные ставни, поставленные в первую же неделю по его приказу. Изменилось одно: дверь теперь стерегли снаружи не охранники, а надзиратели. На левом запястье лежала аркалиевая цепочка в три звена, запечатанная на замок. Что привычная магия ему теперь недоступна, Свияжин знал заранее и всё равно за это время раз двести потянулся к ней, как язык лезет в лунку выбитого зуба.

Воду ему приносили трижды в день, еду дважды, и к ней он не притрагивался вовсе. Не из чувства протеста или желания учинить голодовку. Просто всё разом рухнуло, и есть стало незачем. Тарас не видел смысла стремиться хоть к чему-нибудь.

Правая рука после битвы на площади еле разгибалась. Тот, кто защёлкивал цепочку, перехватил ему запястье такой хваткой, что запястные кости буквально затрещали, и с тех пор пальцы ещё удерживали кружку, но ничего тяжелее он поднять не мог. В комнате стоял спёртый воздух и запах его собственного пота.

Дверь открыли в начале второго.

Первым влетел ворон, крупный и чёрный, с белой отметиной у клюва, и сел на шкаф. Свияжин узнал его сразу. Про ворона, вечного спутника Великого князя, в Эфирнете писали не реже, чем про самого Платонова.

Следом вошёл молодой человек лет двадцати пяти, в дорожной одежде, без свиты и оружия. Он сел напротив, не спросив разрешения, и первым делом посмотрел на ставни.

— Ваша задумка?

— Моя.

— Кто ставил?

— Мастеровые с порохового.

— Полосу снизу оставили. Из сада простреливается.

Свияжин молчал. Разговаривать о ставнях он не собирался, а спрашивать, кто перед ним, было незачем.

Птица подтвердила то, что он и без неё подозревал с окончания штурма. У Киндякова не было сильных магов, а барьер вокруг города вскрыли играючи, хотя чары эти ставили при основании города и потом не раз укрепляли. Всё это сделали не симбирцы. За теми стоял кто-то третий, и он сейчас сидел напротив и говорил какую-то чепуху про ставни.

— Угрюм, значит… — протянул Тарас.

— Угрюм, — просто отозвался собеседник.

— Ваши люди меня и взяли.

— Мои.

Гость признал это легко, и от этого Свияжину стало муторнее, чем от самих слов.

— Знаю, — сказал вдруг гость, и Тарас не сразу понял, что сказано было не ему.

Ворон переступил на шкафу и затих.

— Откуда вы родом?

— Из Макаровки. У отца там было поместье, а сам он служил капитаном в княжеской дружине.

— В каком возрасте открылся дар?

— В четырнадцать.

— Кто платил за обучение?

— Никто. Армия взяла меня на службу и сама учила, за это я отслужил обязательные пятнадцать лет.

Вопросы шли ровно, без нажима, а Тарас отвечал скупо и злился на себя за каждое слово. Всего он служил двадцать два года, из них последние четыре командовал гарнизоном покойного князя, и всякий раз, когда над ним ставили человека помоложе и родовитее, ему объясняли, что дело не в древности рода, а сугубо в заслугах.

— Сколько лет уже топчетесь на третьей ступени?

Вопрос был задан без какой-либо связи с предыдущими, и Свияжин ответил раньше, чем сообразил, что отвечать не хочет.

— Четыре.

— Причина?

— Причина в деньгах, — сказал он резче, чем следовало. — Сама Эссенция на вес золота, но это ещё полбеды, кристаллы можно купить. Платить надо за другое: за камеру с усиленными стенами, которую держат для тебя одного, и за двух Магистров, которые сутки дежурят подле тебя, чтоб не убился, и на это время отказываются от другой работы. Один заход на прорыв стоит двадцать тысяч. Столько мне не платили и за год.

— Тот метод, о котором вы говорите, как лупить кувалдой по замку, — гость постучал ногтем по краю стола. — В моих владениях так не работают. Ломать надо один барьер, а не давить на все сразу, и сперва надо посмотреть, какой барьер у человека держится крепче.

— Посмотреть… — отозвался Тарас, пытаясь понять, что за чушь городит собеседник.

— Мой отец — электромант, как и вы. Он задержался на третьей ступени Мастера двенадцать лет, потому что видел, чем кончаются такие камеры, и не хотел, чтобы с ним случилось то же. Сейчас он Магистр второй ступени. Проверить потом это сможете сами.

Свияжин сидел неподвижно, и лицо у него, как он надеялся, не изменилось. Дышать он стал чаще, чем минуту назад, и знал, что это заметно.

— Теперь считайте. Где вы ошиблись?

Тарас принял вопрос как продолжение прежней темы и начал говорить, что деньги на прорыв надо было брать в долг, а он всё ждал, пока накопит сам. Гость слушал молча и не подтверждал ни словом верность сказанного, и к середине фразы стало понятно, что спрашивают вовсе не об этом.

— Вы про город? — мрачно уточнил бывший генерал.

— Про город.

Ответ он формулировал дольше, чем хотел.

— Восточные ворота. Держал там одну роту вместо двух. Не все пулемёты из арсенала успели поднять на башни, часть лежала