— глядя на раненого, довольно пробормотал Никифор.

Домовой еще раз оглядел комнату хозяйским взглядом, после чего решительно повернулся к дружинникам.

— Всё. Дальше мы сами.

Бойцы молча кивнули и один за другим вышли в коридор, оставив нас.

— Выкарабкается? — уточнил после паузы Морозов, кивнув на лежавшего в кровати Иволгина.

Никифор подошел к окну, приоткрыл створку, впуская прохладный ночной воздух, затем тихо произнес:

— Выкарабкается. Если жить захочет — обязательно выкарабкается.

Я подошел к кровати, взглянул на лешего:

— Отдыхай, сосед, — негромко произнес я. — Остальное мы пока возьмем на себя.

За окном тихо зашелестели листья, и мне вдруг показалось, что дом услышал мои слова.

Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Никифор стоял у изголовья кровати, прислушиваясь к дыханию Иволгина. Морозов замер возле окна, сцепив руки за спиной. Я же продолжал смотреть на молодого лешего, пытаясь привыкнуть к мысли, что ещё совсем недавно он мог не дожить до этой минуты.

От чаши с травами поднимался тонкий сизый дымок, сплетавшийся под потолком в причудливые узоры. Пахло чем-то пряным и горьким. Где-то в глубине дома негромко тикали часы. Которые сейчас отчего-то казались особенно важными. Словно бы пока шли часы, Иволгин оставался с нами.

— Всё, — наконец произнёс Никифор, словно тоже считал минуты в каком-то ритуале. — Теперь выйдите.

Я удивлённо посмотрел на домового.

— Зачем?

— Затем, что ему покой нужен, — недовольно ответил он.

— И вы тоже идите, Владимир Васильевич. Вам бы раны обработать…

— Со мной всё в порядке, — начал было воевода, но домовой его перебил:

— Вижу я, как у вас всё в порядке. Плечо держите так, будто оно вам чужое.

Воевода машинально попытался опустить руку, но тут же поморщился. Никифор удовлетворённо фыркнул, словно только что поймал его на месте преступления. Подошёл к двери и распахнул её настежь, недвусмысленно приглашая нас покинуть комнату.

Я ещё раз взглянул на Иволгина и попросил:

— Позовите, если что-то изменится, — попросил я.

— Позову, не сомневайтесь, — ответил домовой и мы с Морозовым вышли в коридор. Дверь за нашими спинами закрылась почти бесшумно.

Воевода остановился возле перил и тяжело опёрся на них здоровой рукой. Только теперь, в ярком свете настенных ламп, я заметил, насколько плохо он выглядел. На виске запеклась кровь, по щеке тянулась тонкая царапина, а ткань возле плеча почернела и местами прилипла к коже.

— И после этого вы утверждаете, что с вами всё в порядке? — спросил я.

— На ногах стою, значит жить буду, — ответил воевода.

— Очень убедительный вывод. Вы на лекаря часом не учились?

Воевода улыбнулся, но не ответил. И мы спустились в гостиную, где нас уже ждали.

Вера стояла возле стола и едва мы спустились, молча указала на кресло:

— Сюда.

Я кивнул воеводе, мол идите первым. Морозов что-то недовольно пробормотал, но всё же послушно сел в кресло.

Вера осторожно разрезала приготовленными ножницами обгоревший рукав. Морозов даже не поморщился, хотя, судя по тому, как побелели костяшки пальцев, боль была сильнее, чем он пытался показать. Я лишь подивился тому, что воевода согласился получить помощь от той, кого искренне считал ведьмой.

— А ты? — уточнила подошедшая Марина.

— Что я?

— Тебя тоже нужно осмотреть.

— Со мной всё хорошо.

Сестра выразительно посмотрела сначала на мой подпаленный рукав, затем на грязь, которой было покрыта рубашка.

— Вы с Владимиром Васильевичем случайно не в одной лекарской школе учились?

— Марина…

— Николай.

Я вздохнул и сел в кресло.

— Кто напал? — как бы между делом уточнила сестра, и я вздрогнул. Обычно, она начинала заговаривать зубы перед тем, как применить лечебное плетение, и не хотела использовать анестезию.

— Да я не зна… Ай.

В этот момент Марина приложила ладонь к царапине на моем виске:

— Не вертись, — строго попросила она и я послушно замер в кресле.

— Никифор как раз заварил успокаивающий отвар, — продолжила сестра. — Только благодаря ему я не пошла искать вас по дороге.

Только сейчас я заметил стоявший на столике заварочный чайник и несколько чашек. Стиснул зубы от жжения и мотнул головой:

— У нас еще остались кое-какие дела.

Девушка удивленно подняла бровь:

— Дела? После того, как ты насилу выжил?

— Митрич держит на поляне тех, кто на нас напал. Хотелось бы поговорить с ними.

Я покосился на нависающую надо мной Марину, ожидая, что сестра начнет спорить. Но девушка лишь пожала плечами:

— Тогда сначала закончим здесь, — спокойно произнесла она. — А потом уже будешь изображать грозу Северска.

Я удивлённо посмотрел на сестру.

— И это всё?

— А чего ты ожидал? Что я запру тебя в комнате?

— Примерно такого я от тебя и ждал. А где твоя забота? Где переживания и тревоги? — я попытался улыбнуться и тут же скривился от боли в щеке. Похоже на ней была царапина, которой ранее я не ощущал.

— Бесполезно переживать и держать тебя, — вздохнула Марина. — Ты всё равно вылезешь через окно.

— Тут невысоко, — напомнил я.

— Тем более.

Она снова приложила ладонь к моему виску. На этот раз прикосновение оказалось почти невесомым. Под пальцами разлилось мягкое тепло, а жжение постепенно стало отступать.

Я расслабился и откинул голову на спинку кресла. В гостиной было непривычно тихо. Только потрескивали поленья в камине да что-то негромко шептала Вера. За окнами шелестел ночной сад. После всего, что произошло в лесу, эти простые звуки действовали лучше любого успокоительного отвара.

Глава 26

Откровения

Как бы сильно мне ни хотелось в этот вечер никуда больше не ехать, пришлось вновь собираться в дорогу. Дом неожиданно стал казаться тем самым местом, где хотелось остаться хотя бы на несколько часов. После всего пережитого тишина собственной гостиной, запах свежего чая и неторопливый ход часов казались настоящей роскошью. Но позволить себе такой отдых мы не могли. Где-то в лесу нас ждал Митрич. Вместе с пленными. А значит, разговор, ради которого все только начиналось, был еще впереди.

Воевода сидел на краю дивана, терпеливо позволяя Вере Романовне перевязывать плечо. Паровая тварь все-таки успела его зацепить, и теперь под бинтами прятался багровый ожог, который, по словам девушки, выглядел куда хуже, чем ощущал себя сам Морозов. Впрочем, Владимир Васильевич, как