Мартены забрали меня к себе. Тогда мы с Арманом и сдружились. Я сидела, не двигаясь, боясь спугнуть хрупкую нить откровений. Серра говорил ровно, без эмоций, как будто рассказывал о постороннем человеке. Но я-то знала, какая буря скрывалась за этим спокойствием. – Старший Мартен стал для меня… заменой отца, – Арнау сделал паузу, подбирая слова. – Он дал мне кров, помог поступить в университет. Я обязан ему всем. – А Арман? – тихо спросила я. Арнау усмехнулся, но в его глазах не было веселья. – Арман был братом, которого у меня никогда не было. Мы делили все: комнату, секреты, мечты. Пока… – он замолчал, сильнее сжимая ручку чашки. – Пока он не влюбился. Серра помолчал, глядя вниз, будто в черном кофе мог разглядеть прошлое. – Ее звали Изабель. Она была… яркой. Харизматичной. И абсолютно безжалостной. Она играла им, как хотела. А он… он слепо верил каждому слову. Разрушил ради нее отношения с отцом. Пустил по ветру кучу денег. Переругался со всеми, кто пытался открыть ему глаза. – И с тобой? – догадалась я. Серра покачал головой. – Со мной в первую очередь. Арман не видел, как эти отношения убивали его. Он называл это любовью, но это больше походило на абьюз, только Изабель издевалась не над его телом, а над его чувствами. В голосе Серра впервые прозвучала боль. Настоящая, глубокая, та, что он так тщательно прятал все эти годы. И я наконец поняла, почему он так боялся любви. Поняла, почему для него чувства – это слабость, болезнь, путь к самоуничтожению. Он видел, во что они превратили его друга. Брата. И решил, что никогда не позволит этому случиться с ним. – Это все тянулось несколько лет, – продолжил Арнау после недолгой паузы. Я давно уже отставила свою тарелку с недоеденным пирожным в сторону – аппетит пропал. – Они сходились и расходились. Ругались, и в такие моменты Арман сходил с ума, впадая в депрессию. Потом мирились, и он снова был самым счастливым человеком на свете. Он прощал ей все – измены, предательства, крупные траты его денег. И просто не видел, что Изабель им пользовалась, как вещью. А потом… потом она влюбилась. – Но не в Армана, – с грустной улыбкой закончила я за Серра. – В точку, – подтвердил он. – И знаешь, что самое обидное? Влюбилась она взаимно. А Мартен не смог этого принять. Арнау замолчал, и в этой тишине было все – боль, горечь, беспомощность. – Я тогда уже перебрался в Барселону и узнал обо всем, когда Арман ударился во все тяжкие. Знаю, что он умолял ее вернуться, заваливал подарками, потом – угрозами. Ему выписали ограничительный ордер, который Мартен несколько раз нарушал. А уж сколько раз он дрался с новым парнем Изабель! Еще пару минут над столиком висела тишина. Арнау не смотрел на меня – его взгляд снова был устремлен за окно, а если точнее – туда, в прошлое, о котором он вспоминал. – Нам казалось, Арману стало легче, когда Изабель со своим избранником переехали, – заговорил он гораздо позже. – Он перестал пить, вернулся в семейный бизнес – у Мартенов сеть отелей по всей Европе. Отношения не завел, но хотя бы стал смотреть на других девушек. А потом узнал, что Изабель вышла замуж, и все началось по новой. Да уж. Мне сложно было представить такие глубокие, ранящие чувства, но я вчера видела Армана. В нем было очень много боли. Даже в те моменты, когда он пытался меня клеить, его пьяные глаза не излучали никакого веселья. Арман не пытался порадовать себя тем глупым флиртом. Он пытался задеть ту, которой было откровенно на него плевать. – А пару дней назад Изабель родила. Мальчика. И Мартен в очередной раз сорвался в пропасть. Теперь я понимала весь масштаб трагедии. Это была не просто несчастная любовь. Это была незаживающая рана, которую снова и снова разрывали известия о счастье женщины, разбившей ему жизнь. – И ты бросил все, чтобы прилететь и вытащить его, – тихо констатировала я. Арнау кивнул, наконец отрывая взгляд от стекла. Его глаза были уставшими. – Его отец позвонил мне. Он уже в возрасте, не может справляться с этим безумием. А я… – он развел руками, – я обязан. Они были мне семьей, когда у меня никого не осталось. Мы долго молчали. Я переваривала услышанное, запивая ком в горле очередным глотком кофе. Какой ужасный, изматывающий цикл. Арман разрушает себя, Арнау бросает все и летит его спасать, чувствуя вину за то, что не уберег когда-то. И так – снова и снова. – Это когда-нибудь кончится? – спросила я, почти не надеясь на положительный ответ. Арнау горько усмехнулся. – Кончится тогда, когда Арман либо окончательно убьет себя, либо найдет в себе силы жить дальше. А пока… – он вздохнул, – пока я буду приезжать. В его голосе не было сомнений. Была суровая, беспощадная и неприятная, но правда. И верность Арнау – пусть и по отношению к тому, кто сам от себя отказался – вызывала во мне странное чувство. Не ревность. А гордость. Гордость за этого человека, который, несмотря на все свои замки и барьеры, умел быть таким верным. – Получается, ты все-таки умеешь любить, сеньор Серра, – сделала я вывод из всего сказанного. – И, значит, вполне возможно, что однажды ты сможешь полюбить и меня. Арнау замер, его чашка застыла на полпути к губам. Он смотрел на меня не с гневом и не с раздражением. Смотрел с тем же потрясением, с каким человек смотрит на свое отражение в треснувшем зеркале. – Забавно, – наконец произнес он, все-таки делая запоздалый глоток. – После всего, что я тебе рассказал, ты не бежишь прочь с криком, а находишь плюсы для себя. В его голосе не было осуждения. Скорее, усталое изумление. Как будто я снова совершила что-то, что не укладывалось в его картину мира. – Я не ищу плюсы, – поправила я его, доедая последний кусочек пирожного. Сахар помогал переварить горечь его истории. – Я просто смотрю на факты. Ты – человек, способный на глубокую привязанность и верность. Для меня это не минус. Это самый большой плюс. Арнау покачал головой, но уголки его губ дрогнули. – Ты переворачиваешь все с ног на голову, сеньорита Солер. – Это моя специальность, –