– Интересная перемена, – отметил я, указывая на последнюю фотографию. – Это с какой-нибудь редкой ученической копии?

Георг заговорщически подался вперед, ко мне:

– Это оригинал Леонардо. Да, представьте себе, Чарльз! Вариант слева, вызвавший ваше продолжительное восхищение, – это исправление, сделаное через несколько лет после смерти да Винчи. – он улыбнулся моей растерянности. – Эта фигура – не такая уж и заметная часть композиции. Никто ее до сих пор серьезно не изучал. Вся остальная картина – подлинник, тут двух мнений быть не может. Изменения выявили пять месяцев назад, когда картину чистили от пыли в лаборатории. Инфракрасное исследование показало, что оригинальный профиль под нанесенными позже слоями краски полностью сохранился. – он протянул мне еще два снимка головы, где крупный план делал разницу еще более заметной. – Положение мазков показывает, что исправления делались правой рукой, а Леонардо ведь левша!

– Ладно… – Я был в недоумении. – Это странно, правда. Зачем корректировать такую мелкую деталь? Вся концепция персонажа изменилась.

– Это хороший вопрос, – согласился Георг. – Этот персонаж – Агасфер, Вечный жид. – Он обвел пальцем ноги мужчины на репродукции. – Его нередко рисуют в сандалиях с ремнями крест-накрест – как члена секты ессеев, откуда, возможно, вышел и сам Иисус.

Я снова взял в руки фотографии.

– Вечный жид, значит… Как любопытно. Тот, кто понукал Иисуса идти быстрее – и был осужден за это на вечные земные скитания до второго пришествия Сына Господня. Выходит, этот анонимный реставратор выступает его апологетом – исходный замысел Леонардо меняет на свое видение, где Агасфер вполне себе сочувствует Христу. Вот что я думаю, Георг, – идея как раз в вашем вкусе, – смотрите: второстепенными персонажами на картинах становились реальные придворные, состоятельные негоцианты… желанные спонсоры художников. Давайте в порядке бреда предположим, что Агасфер бродил по свету, позируя для самого себя и терзаясь своей виной, а потом крал картины и вносил в них изменения. Каково, а?..

Я ждал от Георга столь же шутливого ответа. Но он медленно кивнул, глядя на меня в молчаливом согласии – до мозга костей серьезный.

– Георг! – воскликнул я. – Ну вы что, серьезно? Уж не хотите ли вы сказать…

Он прервал меня – мягко, но настойчиво:

– Чарльз, дайте мне еще несколько минут на объяснения. Я ведь предупредил, что моя теория фантастична. – Прежде чем я успел возразить, он протянул мне еще одну фотографию: – «Распятие» Веронезе. Видите знакомца? Подсказываю – в левом нижнем углу!

Я поднес фотографию к свету.

– Да, точно. Поздняя обработка отличается – она выполнена в более откровенном, я бы даже сказал, паганистическом стиле. Но сходство видно невооруженным глазом.

– Согласен. Но дело не только в сходстве. Обратите внимание на позу и характер.

Фигура Агасфера, вполне узнаваемая по черному одеянию и перекрещенным ремешкам сандалий, высилась среди толпы на переполненном переднем плане. Необычность заключалась не столько в том, что его поза напоминала ту, которая была на «отретушированном» полотне Леонардо, и не в том, что Агасфер теперь с выражением глубокого сострадания смотрел на умирающего Христа, – совершенно бессмысленная интерпретация, если подумать. Нет, больше всего здесь поражало сходство двух нарисованных лиц – впору было подумать, что их писали с одного и того же натурщика. Борода, пожалуй, стала чуть гуще, на венецианский манер, но черты лица, высокие виски, красиво очерченные носогубные складки и скулы, мудрая покорность в глазах, взгляд долго странствовавшего пилигрима, ставшего свидетелем проявления как варварской красы, так и варварской силы, – все это повторяло сюжет переделки полотна Леонардо.

Я беспомощно развел руками:

– Нечего сказать, совпадение удивительное.

Георг кивнул.

– А вот вам еще одно – эта картина, как и работа да Винчи, была украдена вскоре после тщательной ретуши. Когда холст обнаружили во Флоренции два года спустя, то это небольшое изменение заметили – но отдать на реставрацию не рискнули. – он сделал паузу. – Понимаете, к чему я здесь клоню, дражайший Чарльз?

– Более-менее. По-вашему, если краску чуть поскоблить – обнаружится иная трактовка лика Агасфера. То есть проявится оригинал в исполнении Веронезе.

– Именно так. Если остались сомнения – просмотрите другие работы, мой друг.

Поднявшись, мы начали просматривать оставшиеся фотографии. На каждой из них – на картинах Пуссена, Гольбейна, Гойи и Рубенса – можно было увидеть одну и ту же фигуру, одно и то же трагическое лицо, смотрящее на крест с сострадательным пониманием. Учитывая очень разные стили художников, степень сходства казалась поразительной. Поза также повторялась, а трактовка образа радикально расходилась с каноническим Агасфером. Тут уже и я проникся убежденностью Георга. Что-то в этом было.

– Во всех случаях, Чарльз, – говорил он, постукивая ладонью по столу, – картины пропадали после реставрации. Гольбейна из коллекции Геринга некто изменивший рейху сумел выкрасть после реставрации анонимным художником, содержавшимся в концлагере. Забавно, но тому, кто боялся, что мир увидит Агасфера нераскаявшимся, сама история подкинула неожиданного сообщника…

– Георг, а вы не торопитесь с выводами? Где доказательства, что и на остальных картинах, как в случае с работой Леонардо, под новым прячется ранний, подлинно авторский рисунок?

– Доказательств нет. Никакой музей не придет в восторг, узнав, что их экспонат не вполне подлинный. Знаю, это все еще кажется вам невероятным. Но тогда подберите иное объяснение.

Я подошел к окну, качая головой, – надеясь, что шум и суматоха на Бонд-стрит помогут мне пробиться к здравому смыслу сквозь опьяняющие размышления Георга.

– Так вы действительно полагаете, что Агасфер при траурном параде по сей день разгуливает по тротуарам? Что уже несколько веков он похищает и исправляет картины, где его изображали отвергающим Христа? Это же нелепо!

– Не менее нелепо, чем сам факт кражи «Распятия» из Лувра. Все согласны с тем, что картину не мог украсть никто, кто подчинялся бы законам физической вселенной.

Мгновение мы смотрели друг на друга через стол.

– Хорошо. – я тянул время, не желая его обидеть. Его навязчивая идея встревожила меня. – Но разве не лучшее решение – просто сидеть сложа руки и ждать, когда шедевр Леонардо где-нибудь снова всплывет?

– Необязательно. Большинство украденных картин числились потерянными в течение десяти-двадцати лет. Возможно, попытка выйти за пределы пространства и времени утомила нашего вечного странника – или вид оригиналов так пугает его, что он далеко не в первый же день берется вносить исправления… Да, Чарльз, это все – в порядке бреда. Но все-таки нельзя отрицать, что я могу быть прав. Вот тут-то мне и нужна ваша помощь. Очевидно, что человек, нужный нам, – покровитель, связанный с миром искусства мучительным чувством вины. Талант живописцев – это приговор ему, вынесенный на