я уже проехала. Сегодня река кажется не такой жуткой, как вчера, но перебраться на другой берег все равно будет непросто. Я осторожно пробую пошевелить больной рукой. Очень неприятно, но терпимо. Если придется плыть, то вряд ли в тот момент я буду думать о боли.

Подъезжая к воде, я переключаю передачу и вдруг понимаю, что' так меня смущало. Машина открылась без снятия с сигнализации. Видимо, Джо не включил ее после нашей последней поездки к реке. Я машинально поднимаю глаза на зеркало заднего вида.

И вижу в нем смотрящую на меня Кристин.

Она молча впивается в меня своими голубыми глазами. От ее взгляда веет холодом, и я застываю от страха. Кристин сзади, совсем близко, передо мной лобовое стекло, ремень безопасности приковывает меня к сиденью. Некуда бежать, негде спрятаться. Только я и она. А еще машина – мое единственное оружие.

– Здравствуйте, Анна, как же хорошо, что вы… – начинает Кристин, но тут мне приходит в голову резко выкрутить руль влево, и она переходит на крик.

Шины скользят по грязи. Утопив педаль газа в пол, я со всей силы налегаю на руль и разворачиваю машину на сто восемьдесят градусов.

Теперь мы едем вверх по склону, прочь от реки. Быстро оборачиваюсь назад и вижу, что Кристин не пристегнута. Одной рукой она держится за дверцу, другой нащупывает что-то в кармане худи.

Я до упора вдавливаю педаль газа, и мы обе невольно откидываемся назад.

– Выньте руку из кармана, Кристин.

– Не знаю, что вы…

– Руку из кармана, живо!

– Я не…

– Это все вы. Вы преследовали меня и оставляли те послания.

– Не понимаю, о чем вы.

За окном проносятся поля, сливающиеся в одно большое зелено-бурое полотно, а на горизонте уже виднеется отель, который горит, словно маяк.

– Зачем вы следите за мной?

– Ни за кем я не слежу. – Я сворачиваю с дороги, и Кристин подпрыгивает на месте. Машина мчится по траве мимо домика Гордона. – Анна, пожалуйста! – визжит моя мучительница. – Вы же нас убьете!

– А разве вы не этого добиваетесь? Устроили такой пожар.

– Это не я. Клянусь. Я проснулась и… Анна, прошу вас, помедленнее.

Машина с грохотом подпрыгивает на кочках, и я меняю передачу с третьей на четвертую. До обрыва и голубовато-серого моря, плавно переходящего в небо, остается метров пятьсот. Сердце бешено стучит, руки вспотели, но мой разум ясен.

– Почему вы хотите убить меня, Кристин? Из-за Фредди? Стив велел вам это сделать?

– Нет! Даже не знаю, о ком речь. Анна, вы все не так поняли.

– Хотите меня наказать, да?

Триста метров. Напуганные машиной чайки взлетают и принимаются с криком парить в воздушных потоках, но их воплей совсем не слышно из-за рева двигателя.

– Как я смею жить, когда они умерли? Так вы подумали, верно?

Кристин не отвечает. Теперь у нее тоже есть наготове оружие – шприц, который она только что достала из кармана.

Я разражаюсь каким-то необычайно странным, маниакальным смехом, словно из меня разом изливаются и гнев, и радость. Я была права. Это дело рук Кристин. Она не раз пыталась убить меня и не остановится, пока не добьется своего. Но я больше не боюсь. Такое ощущение, что мои чувства сейчас существуют сами по себе. Поднимающееся над горизонтом солнце раскрасило небо в красный, золотой, розовый. Выглядит великолепно. Самый прекрасный восход в моей жизни.

– Вы хотели наказать меня, – говорю я сидящей позади седой женщине, которая прищуренно смотрит на меня, – но я наказала себя сама.

Я перевожу взгляд на дорожку света, пляшущего на волнах, затем на небо, похожее на цветастый шарф в полоску, и теплые оранжевые всполохи у самого солнца. Не могу поверить, что больше никогда не увижу ни того, ни другого, ни третьего. Не почувствую вкуса морской соли на губах и ветерка, обдувающего лицо. Даже не представляю, каково это – умереть.

Сто метров.

Кристин хватается за подголовник переднего сиденья и поднимается на ноги, держа в руке шприц. Она тянется к моей шее.

– Не бойтесь, Анна.

– А я и не боюсь, – отвечаю я, отклоняюсь в сторону и со всей силы жму на тормоза.

52

Кристин

Я думала, что все уже кончено, что спасение несчастных душ осталось в прошлом, что после стольких лет, проведенных в заботе о пациентах, можно наконец уйти на покой. Забыть о чужих чувствах: боли, вине, сожалении. А потом произошла та самая авария.

Судя по тому, что меня, сотрудницу отделения реанимации, попросили на несколько смен выйти в приемный покой, дело было серьезное. Учитывая нехватку персонала, я совсем не удивилась такой просьбе и с радостью согласилась помочь. Вот только я никак не ожидала, что это будет настолько тяжело.

Работая в больнице, ты всегда можешь узнать в новом пациенте кого-то знакомого, но любая медсестра, любая бабушка сделала бы все, лишь бы только не видеть, как ее израненного, искалеченного внука увозят в приемный покой. Окровавленное лицо Мохаммеда настолько опухло, что я не сразу его узнала. От диагноза, указанного в карточке, мне стало не по себе. За все сорок шесть лет работы медсестрой я ни разу не плакала на рабочем месте, но смотреть на внука было просто невыносимо. Чтобы не сдерживать слезы, мне пришлось выбежать в туалет. Услышав скрип двери, я поняла, что больше не одна, вытерла мокрые щеки и усилием воли заставила себя дружелюбно поприветствовать мывшую руки младшую медсестру. Когда к Мохаммеду пришли Кэрол и Али, я снова вела себя как образцовый профессионал. Спокойно стояла рядом, улыбаясь и кивая, в то время как моя дочь держала сына за руку и громко рыдала. Казалось, она не понимала, что ему и так тяжело. Али гладил Кэрол по спине, пытался ее утешить. Он смотрел по сторонам, куда угодно, только не на сломанные ноги Мохаммеда.

Вернувшись в свое отделение, я узнала от Бекки Портер, добросовестной, пусть и слегка наивной молодой медсестры, что лежащая на второй койке женщина сидела за рулем того самого автомобиля. Она тоже получила травмы в аварии, в которой пострадал мой внук и погибли еще два человека. При виде Анны Уиллис мое сердце заныло от жалости. Она еще не пришла в себя и потому пока не знает, что произошло с ее коллегами. Интересно, что она почувствует, когда очнется и услышит от врача эти жуткие слова? Пустоту внутри. Моральный слом. Вину. Муки совести. Она будет винить себя в том, что случилось, всю оставшуюся жизнь. Нельзя было допустить, чтобы Анна