кран. Сначала я не поняла, что они делают. Проверяют, есть ли вода в квартире, купленной на отмытые деньги? Но потом стенка душевой кабины отошла в сторону, и за ней открылась лестница, ведущая в маленькую тайную комнатку. Репортер пригласил операторов зайти. Повернул выключатель.

В комнате был беспорядок. Репортер указал на кровать: «Пока полиция обыскивала квартиру, здесь крепко спал самый разыскиваемый преступник в истории». Он взял кофейную чашку, стоявшую на прикроватном столике. «Когда полиция нашла укрытие, кофе был теплым. Но в комнате никого не было, и полицейские отправились обыскивать окрестности, но разве они могли знать… – тут репортер подошел к стене и дернул за шнур, – что тут есть еще один сюрприз? – В стене открылась маленькая дверца, за которой был узкий проход. – Вот здесь, должно быть, сидел Пабло Эскобар, буквально на расстоянии вытянутой руки от властей, и выжидал, когда можно будет улизнуть».

Телефон трезвонил весь день, но мама заперлась в своей комнате и не отвечала, а я осталась перед телевизором.

По другим каналам тоже рассказывали о расследовании в Медельине. Репортеры стояли у самого обычного с виду дома, и все говорили одно и то же: «Сегодня полиция штурмовала это здание. Здесь повсюду агенты секретной службы; власти пытаются выяснить все подробности о тайной квартире Пабло Эскобара».

Вечером маму наконец накрыло. Она стащила с кровати подушки и одеяла и села на голый матрас. На коленях стояла свеча, волосы ее блестели в свете пламени, а скрюченные пальцы отбрасывали оранжевые тени. Мамины скулы и лоб блестели, но глаза ввалились. Она перебирала пальцами в воздухе и бормотала молитвы. Я дотронулась до нее, и под моим прикосновением она рассыпалась, как пепел.

Сгорбилась над своей свечой и заплакала.

Согнулась пополам, стала раскачиваться взад-вперед и завыла.

Горестный, низкий, утробный вой. Он пробрал меня до костей. Случилось страшное… Я тоже завыла. Из-за слез в глазах задвоилось. Мама закрыла лицо четырьмя ладонями и запричитала:

– Что мы будем делать, Чула? Что мы будем делать?

Я упала на колени и заплакала, уткнувшись носом в колючий матрас.

– Мама, что случилось?

Она выпрямила ноги.

– Его схватили партизаны! Он у них!

– Так дай им то, что они просят. Что им нужно, мама?

– Не знаю! – Мама рвала волосы на голове. – Не знаю! Они просто позвонили и сказали, что он у них.

Вбежала Кассандра и стала трясти маму, пока не поняла, что происходит. Потом они начали перекрикиваться. Кассандра кричала: «Мама, ну сделай же что-нибудь!» А мама отвечала: «Не могу!»

Поздно вечером у меня сильно заболел живот; руки задрожали, и я сунула их под подушку. Мама сказала, что папина нефтяная компания не хотела вести переговоры с террористами, потому что компания была американская, а американцы не ведут переговоры с террористами. Правда, папины работодатели сказали, что сделают все возможное, чтобы вернуть папу. А нас переправят в безопасное место. Лежа в кровати, я вдруг разозлилась и заколотила ногами; крик застрял в горле, а по щекам заструились слезы.

* * *

Экран телевизора мерцал. Полицейский повернул переключатель на плите и чуть не провалился под пол:

в полу открылся люк, и показалась лестница. Похоже, в каждой квартире Эскобара имелся тайный проход в соседний дом, а это означало, что весь Медельин объединился в сговоре с целью обеспечить Эскобару безопасность. Но стоило ли удивляться, ведь Эскобар строил дома и предоставлял людям бесплатное жилье, а еще ездил по инвасьонам и раздавал беднякам пачки денег.

И тот же самый Эскобар закладывал бомбы в автомобили в общественных местах по всей стране, требуя, чтобы правительство прекратило на него охоту.

Я сидела рядом с мамой, слушая, как она разговаривает по телефону. Иногда голос, доносившийся из трубки, звучал строго и спокойно – так было, когда говорил полицейский, сотрудник американского посольства или адвокат. Из услышанного я поняла, что мама планировала оформить нам американские туристические визы, но как это поможет в нашей ситуации, я не знала. И я не спрашивала, кто еще звонил, потому что были и другие голоса: отрывистые и грубые. «Этот сукин сын у нас, мы отрежем ему яйца и пришлем тебе по почте». Мама включала телефон на громкую связь и записывала разговор на диктофон. Они вешали трубку, и она записывала время и дату.

Мама, кажется, не замечала, что я сижу на полу у кровати, как когда-то сидела Петрона. Партизаны требовали, чтобы мы отдали им все наши деньги. Мама перевела все деньги на какой-то счет. Кассандра сказала, что мы теперь бедные, но я не замечала, что что-то изменилось. Мы по-прежнему жили в нашем доме, у нас была машина, еда на кухне и шкаф, полный одежды.

В Боготе рассказывали о похищенных, которых так и не вернули. Даже если родственники, собрав деньги, платили выкуп, даже если они выполняли все требования бандитов, похищенного человека больше никто не видел. В школе у многих ребят похищали родственников. Когда это происходило, ребята переставали ходить на занятия, а потом возвращались с заплаканными лицами и опухшими глазами. Однажды мы всем классом поехали на похороны отца нашей одноклассницы. Ее звали Лаура. Все боялись с ней говорить. На похоронах я вручила Лауре красную розочку и сказала то, что полагается говорить в таких случаях. Mi más sentido pésame 48. И поклонилась, тоже как полагается. Стоя у алтаря, Лаура набрала целый букет: все вручали ей по одной розочке, кланялись и говорили: мои глубочайшие соболезнования.

Мои глубочайшие соболезнования. Мои глубочайшие соболезнования…

По телевизору передали обращение дочери Пабло Эскобара к отцу: «Я скучаю по тебе, Папи, и шлю тебе самый крепкий поцелуй во всей Колумбии!» У нее был такой жизнерадостный голос. Может, она пытается храбриться ради него, чтобы он не волновался, а может, уже привыкла, что ее папа вечно бегает от полиции.

Мама выключила телевизор и потащила нас с Кассандрой вниз.

– Пойдем, надо убраться в ее комнате. – В чьей комнате, она уточнять не стала, было ясно и так. Я не хотела касаться вещей Петроны, но спорить не стала. Я как будто наблюдала за собой со стороны – как будто не я, а кто-то другой спускался по лестнице, шел через кухню и крытое патио. – Я просто хочу освободить комнату, – добавила мама, ни к кому конкретно не обращаясь, и открыла дверь в комнату Петроны.

Кто-то другой, не я, смотрел, как мама встряхивает большие мусорные мешки и те расправляются; кто-то другой, не я, заметил скопившуюся на подоконнике пыль под окном, которое