Глиняные горшки, запечатанные тряпицей и бечёвкой — одни маленькие, с кулак, другие побольше, стеклянные пузырьки с мутной жидкостью, в которой плавало что-то неразличимое… Ящички, плотно закрытые крышками. Холщовые мешочки, и на каждом — надпись, выведенная аккуратным мелким почерком, от которого повеяло чем-то знакомым, хотя я и не мог сообразить, чем именно. «Зверобой сухой», «полынь горькая», «корень чемерицы», «жабья трава, июль»…

На столике у дальней стены лежали несколько ножей. Один с тонким лезвием и костяной ручкой, до того похожий на тот, что я видел у Настасьи, что я даже оглянулся, будто ожидая увидеть травницу за спиной. Рядом — маленький серп для срезки трав, пара ступок, в одной из которых темнела истлевшая труха.

Из любопытства я открыл один горшочек — и пожалел. В нос ударило так, что слёзы выступили. Внутри была мазь — густая, зеленоватая, и вонявшая, как сто мертвяков разом. Я торопливо закрыл горшок и отставил прочь. Пузырьки с мутной жидкостью нюхать не решился. Бог знает, что туда намешано, — ещё надышишься и в лягушку превратишься…

Заглянул в мешочки — измельчённые травы, коренья, сушёные лягушачьи лапки, змеиные выползки, чьи-то когти. Ведьмин набор. Полный, обстоятельный, собиравшийся, судя по количеству, не один год.

Стало быть, не зря остров Ведьминым назвали… Вот только я всё ещё не нашёл того, за чем пришёл — хоть и понятия не имел, что ищу.

Я обвёл фонарём стол ещё раз, медленнее. Провёл рукой под столешницей — и пальцы вдруг наткнулись на планку. Полочка, скрытая, прибитая к нижней стороне стола. А на полочке — свёрток. Небольшой, в промасленную тряпицу завёрнутый, перевязанный бечёвкой.

Я развязал бечёвку и развернул тряпицу. Внутри оказалась пачка листков. Письма. Бумага пожелтела, края обтрепались, но буквы были видны чётко. Я развернул верхнее…

И похолодел.

Я знал этот почерк. Ровный, аккуратный, с характерным наклоном вправо и длинными хвостами у букв «д» и «у». Сколько раз я вчитывался в эти строки, получая в Петербурге редкую весточку от отца. Сколько раз перечитывал — мальчишкой ещё, едва выучившись грамоте, разбирая по слогам каждое слово, — а потом, подростком, уже бегло, жадно, надеясь отыскать между строк обещание приехать…

Но… Этого просто не может быть!

Однако ошибки быть не могло. Я тряхнул головой и принялся читать.

«Дорогая моя Дарья! — гласило письмо. — Как и ожидалось, не услышал я от отца своего одобрения моим замыслам. Больше того — сделалось ему нехорошо, кричал он, топал ногами и грозил лишить меня наследства, ежели поступлю я так, как задумал. Но знай — мне не нужно ни поместье его, ни Малое это, опостылевшее Днище. С того момента, как ответила ты мне взаимностью, мне весь свет белый не мил, если нет тебя подле. Так что знай — пойду я на что угодно, но добьюсь своего…»

Лоб покрылся испариной. В голове, некстати и гадко, зазвучал пьяный голос Краснова: «С болотной ведьмой путался. Даже странно, что не лягушонок получился…»

Дрожащими руками я развернул второе письмо.

«Снова пытался я к отцу подступиться. В ответ он сказал, что отписал уже старому своему товарищу и собирается отправить меня на действительную военную службу, если не отступлюсь я от своих замыслов. Но не бывать этому. Я всё придумал. Отец Никодим, духовник наш, обвенчает нас тайком в церквушке в Малом Днище. С ним уже договорено. После этого батюшка не посмеет пойти против Закона Божьего, и придётся ему смириться. Одно лишь согласие мне от тебя требуется: готова ли ты стать моею женою?»

Я нащупал за спиной лавку и сел. Ноги держать отказывались, а руки дрожали, как у старика.

Третье письмо.

«Готово, душа моя. Ровно через седмицу батюшка мой уезжает на охоту к соседу нашему, Козодоеву Михаилу Василичу, большому другу его, и не будет его несколько дней. Буду ждать тебя в тот же день, едва скроется солнце, у Комариной плеши. Не дам отцу стоять между собой и своим счастием! И Сашка наш родится, как и положено ему, в родовом имении, приняв фамилию Дубравиных, а не будет скитаться вместе с несчастными родителями, скрываясь! Я решил! Навеки твой, А.»

Письма выскользнули из ослабевших пальцев, рассыпались по полу веером, белыми пятнами на тёмной земле. Я сидел на лавке и смотрел на них, а тени от фонаря прыгали по стенам.

«Сашка наш…»

Только что передо мной промелькнула целая жизнь. Несчастная любовь отца и… матушки моей. Я попытался вспомнить всё, что мне когда-либо о ней говорили. Умерла родами, в тот момент, когда отец отбыл на службу. Вот, пожалуй, и всё.

Если вдуматься — я и отца-то толком не знал: дед, едва я на свет появился, отправил меня мальцом с кормилицей да дядькой Фомой в Петербург к двоюродной тётке. Помнил, как отец писал мне, мальчонке, едва выучившемуся грамоте. Как обещал приехать. И как спустя годы вместо отца приехал дед — со страшным известием о том, что батюшка погиб на войне.

Выходит, всю жизнь мне говорили неправду. А вот слухи, ходившие по Порховскому уезду, слухи, о которых я сам узнал лишь из-за ревности пьяного юнца — они были правдой.

Всё складывалось. Одно к одному, как зубчатые колёсики в поджигах Кузьмы. Щёлк, щёлк, щёлк — и механизм заработал, и картина, которую я собирал с первого дня в Малом Днище, вдруг обрела законченность. Слухи в уезде. Реплика Краснова за столом. Молчание Ерофеича. «Не ходил бы ты, барин, сгинешь…»

Конечно, не ходил бы. Потому что правда — она порой хуже мертвяка. Мертвяку голову отрубил — и порядок. А правду не зарубишь.

Дрожащими руками я собрал письма, сложил, перевязал бечёвкой и сунул за пазуху. Дома прочитаю остальные. Все до единого.

Да уж, получил ответы. Сполна получил, нечего сказать. Вот только не очень понятно, нужны ли они мне такие…

Хотя нет, нужны. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Это ещё дядька Фома говорил, правда, обычно после того, как выдавал мне подзатыльник за враньё.

Я встал, вытер лоб рукавом, вдохнул поглубже — насколько позволяли рёбра — и снова огляделся.

Зов не утих. Он по-прежнему пульсировал, тянул к себе. И теперь, когда оторопь от писем чуть отступила, я снова его чувствовал — ровный, упругий, настойчивый. Письма были не единственным, что ждало меня в этом подвале. Здесь было что-то ещё. Что-то, что звало мой дар и не собиралось замолкать.

Ладно, поищем. Я встал посреди подвала и закрыл глаза.

Дар отозвался сразу