тебя, желая поглумиться над нашей тоскою? Что слышу я из твоих уст? Какие ужасные слова ты произносишь!

Гильгамеш сурово взглянул на нее, сомкнул губы.

— Энлиль открыл мне глаза. Он сказал: «Инанна погубила названого брата твоего». Отныне нет во мне преклонения перед нею. Я изгоняю ее из города. И любой, кто осмелится противиться мне, последует за нею. Прочь, матушка, не вводи меня во грех.

Он круто повернулся и направился к лестнице. В полной тишине было слышно, как ступни его гулко топают по каменному полу. Спустившись вниз, Гильгамеш вышел во внутренний дворик, скинул с себя лохмотья и плюхнулся в бассейн. Сделав несколько кругов, он увидел, как из темного коридора вышел согбенный раб.

— Господин, достопочтенный Курлиль и доблестный Забарадибунугга ожидают тебя в церемониальном зале, — доложил он, падая ниц.

— Пусть придут сюда, — приказал вождь.

Раб поднялся с колен и потрусил обратно в коридор. Вскоре во двор ступили санга и начальник храмового отряда. Низко поклонившись, они встали на краю бассейна.

— Да снизойдет на тебя благодать всех бессмертных, о великий господин наш, — сладкоголосо пропел Курлиль. — Надеюсь, путешествие твое было удачным?

— Вполне, — коротко ответил Гильгамеш. — Успех благоволил мне. — Он сделал еще круг, потом сказал: — Что ж, верные слуги мои, поведайте, что происходило в городе, пока я отсутствовал.

Курлиль опасливо покосился на Забарадибунуггу, потом с деланной бодростью сообщил:

— Господин, в то время как ты не щадя живота своего бился с ужасным Хувавой, мы достроили стену и заново распахали поля, вытоптанные ненавистными кишцами. Мы восстановили дома, разрушенные при осаде, и расширили торговую площадь. Мы подправили пристань и возвели новое зернохранилище в Доме неба. Не покладая рук трудились мы во славу великого града Инанны, чтобы ты, господин, вернувшись из трудного похода, не имел причин гневаться на верных рабов своих. — Он замолчал и скромно потупил взор.

— А ты что скажешь, Забарадибунугга? — спросил Гильгамеш.

— Господин, я не хочу бросать тень на достойнейшего Курлиля, но он рассказал тебе не все. Знай же: в последние дни нашему городу являются странные знаки. В одной из северных деревень на свет появился двухголовый теленок. Над храмом Инанны среди бела дня сверкнула молния. В Евфрате рыбаки выловили сазана с черной чешуей и зелеными глазами. А в одной из рощ завелся огромный бык, который сгоняет земледельцев с полей и уничтожает посевы.

— Так убейте его, — сказал вождь.

— Господин, мы бы с радостью сделали это, но люди не осмеливаются прикасаться к нему. Они трепещут перед ним, считая зверя порождением Инанны.

Гильгамеш лениво потянулся.

— Трусы и бездельники. Неужели ты веришь в эту чепуху, Забарадибунугга? Выведи воинов в поле и поймай мне этого зверя. Я принесу его в жертву Энлилю.

Военачальник замялся.

— Господин, не делай этого. Возможно, люди правы. Бык и вправду необычен. Он не похож на остальных быков.

Вождь смерил своего военачальника оценивающим взором.

— Ты дерзаешь перечить мне?

— Господин, — торопливо промолвил Забарадибунугга, — ты знаешь — я всецело предан тебе. Но боязнь за твою жизнь и забота о благе нашего города вынуждает меня говорить эти слова. Бык огромен, глаза его горят, как два раскаленных угля, а на боках видны печати Инанны. Любой, кто тронет зверя, будет немедленно умерщвлен богиней.

— Замолчи, Забарадибунугга! — выкрикнул Гильгамеш. — Ты говоришь не как воин, а как жалкий торгаш, трясущийся над своей никчемной душонкой. Что случилось с тобою? Разве не ты защищал стены Урука от полчищ Акки? Разве не твои ратники сражались на пристани, отражая лучников Киша? Право слово, ты удивляешь меня. Куда делись твои доблесть и бесстрашие? Или ты растерял их за время мирной жизни?

— Нет, господин, — пробурчал военачальник. — Я и сейчас готов следовать за тобой в огонь и в воду. Но противоборствовать богине — безумие.

— Безумны твои слова. Прочь отсюда, я не хочу видеть тебя.

Забарадибунугга низко поклонился и попятился со двора. Курлиль вопросительно посмотрел на вождя. В глазах его читалось злорадство.

— Господин верно поступил, не поддавшись испугу уважаемого Забарадибунугги, — промурлыкал он. — Наш военачальник смел, но суеверен. Любая мелочь лишает его хладнокровия...

Гильгамеш выбрался из бассейна, облачился в новое одеяние, которое вынесли ему рабы, и направился к выходу. По пути он небрежно бросил:

— Значит, ты не веришь в этого быка?

— Ах, господин, если бы бык являлся единственной причиной наших забот! Но увы, иные напасти, куда более тяжкие, терзают нас сейчас.

— Что еще стряслось?

— Неужели, господин, тебе еще неведомо? — притворно изумился Курлиль.

Вождь остановился и пристально посмотрел на него.

— Давай, санга, выкладывай, что скрывают от меня родичи и слуги.

Курлиль таинственно оглянулся и, привстав на цыпочки, зашептал на ухо Гильгамешу:

— Известно ли тебе, повелитель, отчего сиятельная супруга твоя не поднимается с ложа? Известно ли тебе, какая болезнь ее одолела?

— Нет, неизвестно.

— Так знай же, о божественный потомок Солнца, что причиной ее немощи стал младенец, коего она носила под сердцем. В утробе твоей супруги, господин, был ребенок, которого отторгло ее чрево. Он появился на свет раньше срока и погиб. Вот о чем молчат твои близкие, стараясь выгородить нерадивую мать.

Гильгамеш покачнулся, прошив сангу ужасным взглядом. Лицо его побагровело, руки задрожали, челюсть заходила ходуном.

— Иннашагга была на сносях? — шепотом вскричал он, схватив Курлиля за плечи.

— О да, господин, — отвечал санга, трусливо пряча голову в плечи.

Гильгамеш оттолкнул его и бегом устремился в покои жены.

— Ты солгала мне! — рявкнул он, врываясь в опочивальню. — Ты не сказала мне правды!

— О чем ты, Гильгамеш? — спросила Иннашагга, испуганно сжимаясь под покрывалом.

— О плоде, что был в твоей утробе! Почему ты смолчала об этом? Почему не призналась мне?

— Я... не хотела огорчать тебя...

— Огорчать меня? Ха-ха, лучшей отговорки ты не могла придумать? Я верил тебе, Иннашагга, я восхищался тобою как достойнейшей из богинь, но теперь я вижу твой истинный лик. Ты не только бесплодна, но и лжива. Печень твоя столь же черна, как печень гиены, душа твоя сродни душе хамелеона. Твое подлинное имя не Иннашагга, ты — Лилит, бестелесный призрак, отнимающий младенцев у матерей. Я проклинаю тебя и проклинаю тот день, когда сошелся с тобою. Сгинь, пропади в небытие, чтобы и памяти о тебе не осталось среди живущих!

— За что ты изгоняешь меня? — возопила Иннашагга, сползая с кровати на пол. — Чем провинилась я пред тобою? Неужто только тем, что скрыла смерть новорожденного? Неужели проступок мой заслуживает столь жестокой кары?

— Проступок? Ты говоришь о проступке? Воистину, нет в тебе ничего светлого, одни лишь тьма и зловоние.