(по указанию Ясинского) служили сам мемуарист (в центре) и Мережковский (фигура слева)1102.

Поэта, перед которым распахнулись, наконец, двери его «душного» дома, кроме литературы, занимало знакомство с самыми разнообразными культурными кругами Петербурга. З. Н. Гиппиус так вспоминала свою первую петербургскую зиму: «Куда только не возил меня Д<митрий> С<ергеевич>, кого только не показывал! Очень было интересно, только очень уж много разнообразных кругов». И далее, описывая некоторые из них, она подчеркивала, что «любимое путешествие» их в эти юные годы «было, конечно, к Аларчину мосту, где тогда находился особняк баронессы Икскуль»1103.

Вероятно, этот петербургский салон сыграл не последнюю роль в жизни студента Мережковского, хотя поэт и не упомянул его в автобиографии. Ему он посвятил шуточное стихотворение («Ода Аларчину мосту» – II, 221–222). К сожалению, о салоне известно немного, но о его хозяйке, баронессе Варваре Ивановне Икскуль фон Гильдебранд (Гилленбанд; 1852–1928), все мемуаристы вспоминают как о женщине «редкой красоты» и столь же редкого ума, вкуса, изящества и исключительного такта. В некрологической статье В. Ф. Ходасевич отмечает, что в облике баронессы ему, едва достигшему отроческих лет, впервые открылось «обаяние женственности»1104. О необычайном очаровании «этой прелестной светской женщины», в которой «кипела особая сила жизни, деятельная и пытливая», вспоминала З. Н. Гиппиус1105. В 1885 году Икскуль сдала в редакцию «Северного вестника» свой роман «На туманном севере», и тогда же в салоне Давыдовых или в редакции «Северного вестника» произошло ее знакомство с Мережковским.

В гостиной особняка у Аларчина моста бывали крупные сановники, и академики, и знаменитые юристы, и актеры, и художники, и архитекторы, и музыканты, и литераторы (П. Д. Боборыкин, П. И. Вейнберг, Н. Минский, С. А. Андреевский, Н. К. Михайловский, Е. П. Леткова-Султанова, М. В. Крестовская, К. Льдов, а также бывали В. М. Гаршин, Вл. Соловьев, А. П. Чехов. В. Г. Короленко, А. Волынский, И. И. Ясинский), многие из которых были пленены очаровательной и любезной хозяйкой. Знакома она была и с царской семьей. О самой баронессе1106 и ее доме ходило много слухов и сплетен, вероятно, вызванных ее необычайной красотой, экстравагантностью и смелостью поведения1107. Некоторые из них нашли отражения в воспоминаниях датского критика и историка литературы Георга Брандеса, посетившего Петербург в 1887 году. Указывая, что баронесса была «все еще молода1108 и необыкновенно хороша», он передает слухи о ее «благосклонности к нескольким молодым людям», среди которых особо выделены «молодой живописец», живущий в ее доме, и «молодой поэт», с которым «она ежедневно видится»1109. Упоминающийся живописец легко расшифровывается – это И. Е. Репин, автор известного портрета баронессы, о романе которого с Икскуль много говорили в Петербурге. Что же касается «молодого поэта», то, по всей вероятности, речь идет о Мережковском. Собственно из поэтов, часто посещавших салон, трудно назвать кого-либо другого: Н. Минский и Андреевский вряд ли подходили на роль «молодого поэта» (Минский был ровесником баронессы, Андреевский – на семь лет ее старше).

Как вспоминала Гиппиус, «еще на Кавказе» летом 1888 года Мережковский рассказывал ей о своих наиболее близких знакомых, и «особенно много» «о баронессе В. И. Икскуль, в которую и он сам, да и Минский, да и все окружающие были влюблены»1110. О «былой любви» поэт скажет в мадригале, вписанном в 1889 году на шмуцтитул его первого поэтического сборника «Стихотворения», подаренного баронессе (II, 223 и примеч. II, 748). На этом же экземпляре инициалами «В. И.» он отметил 12 текстов, относящихся в основном к 1886 году и навеянных частыми встречами с баронессой1111.

По всей видимости, о начале именно этого увлечения сообщает Плещеев в недатированном письме Надсону, которое по содержанию относится к весне 1885 года:

Мережок, если не увлечен, то напустил на себя увлечение – и я сам почти убежден, что это у него головное, но тем не менее он думает, что он искренне увлечен. Это ведь бывает. Только вы напрасно надеетесь, что он вам что-нибудь скажет. Он ужасно хитрит. Даже у меня из письма А. А. <Давыдовой> ее адрес выписал. Как будто не знал его раньше меня!1112

Вероятно, в 1885 году поэт начинает посещать салон баронессы, а к 1886 году относится кульминация их отношений, о характере которых дает некоторое представление одно из посвященных ей стихотворений – «Ищи во мне не радости мгновенной…» (I, 106). Здесь, в духе революционно-демократической литературы того времени, идеалы «борьбы, мысли и работы» слиты с мечтой о радостной женской и заботливой материнской любви. Следует, однако, заметить, что «головной» характер увлечения, отразившейся в этом, как и в других посвященных баронессе стихотворениях, вовсе не свидетельствует о его несерьезности. Он проявится и позже в стихотворениях, обращенных к невесте и молодой жене (см. стихотворение «Свободная любовь» – II, 96). Скорее это говорит об особенности психики молодого поэта и о влиянии на него соответствующей литературы – изводов романтической традиции «шестидесятничества»1113. Впрочем, любовная лирика первого сборника передает и более сложную гамму чувств, связанную с серьезным чувством поэта к этой незаурядной женщине.

В салоне В. И. Икскуль Мережковский близко сошелся с Н. Минским, С. А. Андреевским и с князем А. И. Урусовым, и все они, по свидетельству Гиппиус, тоже были влюблены в баронессу. На это же указывает шуточный стихотворный диалог-экспромт между Минским и Андреевским, сохранившийся на переплете и на форзаце книги последнего «Стихотворения» (СПб., 1886). Минский, имевший репутацию гражданского поэта, предстает в нем как влюбленный в либеральные взгляды баронессы, Андреевский, имевший репутацию эстета, – в ее красоту (упоминаются волосы и «шиньон»), а Мережковский – в ее ум («В Вас Мережок за ум влюблен»)1114, что в какой-то мере подтверждает вычитанный нами из стихотворения характер отношений молодого поэта с великосветской «чаровницей». Здесь же, перед диалогом, в стихотворном послании баронессе, датированном «16 декабря 1888», Андреевский рисует шуточный портрет друга, дающий некоторое представление о его репутации в салоне:

В сосновой роще Мережковский,

Прижавши Спенсера к груди,

Сказал Вам: «Гений философский —

Мой верный факел впереди;

Ничтожны люди, баронесса, —

Есть только книги, только пресса!»

Интересно, что в облике поэта того времени подчеркивается не только увлечение философией и книжность, но и элитаризм и снобизм.

Ко второй половине 1880‑х годов, судя по всему, относится охлаждение в отношениях между Мережковским и Надсоном. Этому способствовало появление у Мережковского нового круга знакомств и новых интересов, которыми он, как видно из письма Плещеева, уже не хотел делиться с другом. Думается, что с этим связан упрек, прозвучавший в черновике письма Надсона к издателю, в пристрастии Мережковского «к аристократам»1115. Письмо это написано, по всей видимости, в конце 1885 года, как раз когда поэт становится ежедневным посетителем салона баронессы. Впрочем, все это относится уже к концу первого поэтического периода Мережковского, к анализу которого следует перейти.

С осени 1883 года Мережковский начинает регулярно печатать свои стихотворения в «толстых» журналах «с направлением»: «Отечественных записках», «Вестнике Европы», «Русской мысли», «Северном вестнике», – и часто выступает с чтением произведений в различных кружках: кроме указанных выше, в Пушкинском, Шекспировском, на собраниях Литературного фонда, на вечерах у Шеллера-Михайлова, Вейнберга, Полонского и Майкова, где собиралось столичное литературное общество. Все это делает его имя достаточно известным в литературном мире. Выход в 1888 году первого сборника «Стихотворения (1883–1887)» значительно расширил и закрепил эту известность.

Критика встретила сборник сочувственно, что на фоне тотальной недоброжелательности ее к творчеству Мережковского в последующие годы выглядит счастливым исключением. Это объясняется тем, что мотивы и поэтика сборника были традиционны и соответствовали стереотипам поздней гражданской поэзии. Не случайно наиболее положительные отзывы появились на страницах народнического «Русского богатства» и в тогдашнем «Северном вестнике» (статья Михайловского). О том, что первый сборник Мережковского был воспринят в народническом ключе (как «исполненный свободолюбивых идей»), свидетельствуют и замечания цензора Коровина, который усмотрел в нем «ни на чем не основанную скорбь о печальном и угнетенном состоянии своей родины»1116.

Такому восприятию способствовала композиция книги. Хотя тематический кругозор сборника был широк