папоротников. Перед ним стелились откосы, густо поросшие деревьями балити со множеством тонких светло-коричневых стволов и поникшими зелёными кронами, а чуть ниже начинались луга долины Святого Томаса. Дима, разморённый, следил за жизнью лагеря. С утра люди Тёрнера устроили переполох – не могли найти ПВХ-баннер, который собирались вывесить на сигнальной мачте. Потом отыскали и успокоились. Теперь Мактангол и Макисиг крепили на Северном Домашнем отроге мачту, а строители под руководством Эрнесто-младшего на берегу Светлой возводили первую хижину.

Поначалу Диму удивляло, что островитяне с готовностью выполняют поручения Самоедова, Тёрнера и Альвареса: покорно делятся на «трудовые когорты», как их называл Михаил Аркадьевич, – рыбаков, собирателей, ремесленников, строителей, исследователей, вахтенных, поваров – и, в отличие от того же Лорана, пренебрегают соблазнами пляжного отдыха, но вскоре он осознал, что упорядоченность быта стала единственным прибежищем барангайцев. Они привыкли к дисциплине и злились, когда что-то выбивало их из ритма. Островная жизнь была предельно простой, а здешний мир – крохотным и в конечном счёте постижимым. Люди чувствовали, что могут досконально его изучить, а значит, упорядочить своё существование, не оставив места сомнениям и тревогам. Не нужно ни о чём думать: делай то, что должен, и доверься течению времени.

Махалинг Бато, как ни странно, лишь способствовал смирению островитян. Непоколебимость истукана нивелировала любые перемены, сглаживала неопределённость в судьбе выживших пассажиров «Амок Лайта». Сезоны сменяли друг друга, реки зарождались и пересыхали, люди появлялись на здешних берегах и покидали их, а Махалинг Бато стоял на месте, возвышался неумолимой глыбой вырванного из времени созидания, и пред ним все были равны.

В обустройстве лагеря или мелких поручениях Самоедова Дима утешения не находил, поэтому прятался на страницах блокнота. Продолжал делать путевые записи, хоть порой и сомневался в их ценности. Вчера законспектировал сказки, которыми старик Баньяга потчевал юную Малайю. В них принцесса Тсонгита родилась обезьяной: муж Хуан стеснялся её, отказывался с ней танцевать и вообще старался держаться от неё подальше, а потом разозлился и стукнул жену об стену, и Тсонгита превратилась в прекрасную девушку. Прекрасная тагальская сказка! Не хуже той, где объяснялось, почему у женщин не растёт борода. Если верить старику Баньяге, первая сотворённая Богом женщина, то есть Ева, получилась вполне себе бородатой. Однажды она кормила ребёнка грудью и волосами ненароком выколола ему глаза. Адам разозлился на жену и с корнем вырвал её бороду. И жили они долго и счастливо.

– Чудесно! – посмеивался Дима.

Остальные истории Баньяги были не менее занимательными. Старик особенно любил рассказывать Малайе о происхождении фруктов и мелких животных. Манго – это вырванное сердце доброго мальчика, кисть бананов – отрезанная кисть влюблённого подростка, ананас – голова девушки, замученной родной матерью, а кокос – отрубленная голова юноши, отвергнутого невестой. Каждое животное изначально было человеком, причём непременно плохим: краб – злой уродливой девушкой, сова – скупым стариком, петух – болтливым воином, обезьяна – ленивой женщиной, не желавшей ткать, а ящерица – жестоким юношей, убившим мать и вырезавшим ей сердце, чтобы впечатлить возлюбленную.

Подобные детали филиппинского фольклора и мелкие события, вроде подозрительной смерти Стинки и пропажи деревянного ящика, оседали на страницах молескина, но по-настоящему Диму не волновали. С каждым днём его мысли чаще обращались к жёлтой папке с делом Альтенберга.

Заключительная часть отчёта Шустова-старшего обжигала, мучила загадочностью, столь неожиданно отразившейся в жизни Димы. Он изнемогал под её ношей. Переходить из стороннего наблюдателя в активные участники событий Дима не собирался – да и что он может? – а вот разделить своё знание с кем-нибудь ещё запланировал в ближайшее время. Но с кем? С Клэр? Дима считал нечестным взваливать на француженку тяжесть собственных страхов, но других кандидатов не находил. Самоедов и Тёрнер едва ли воспримут его слова всерьёз.

Дима поднял голову. Прикрыв глаза рукой, посмотрел на выжженное полуденным зноем небо. Куцые пепельные облака, маревые разводы маслянистого солнца. И больше ничего. Ни даже худенькой полосы конденсационного следа, какой обычно оставляют самолёты. Дима перевёл взгляд на море: лазурное на песочном мелководье, тёмно-коричневое над заросшими водорослями рифами, изумрудное в местах, наполненных жизнью планктона, и кобальтовое в мертвенных просторах водной пустыни. И вновь – ничего. Ни захудалого пароходика, ни отблеска с алюминиевых бортов рыбацкой лодки, ни малейшего признака фата-морганы, способной искажёнными слоистыми картинами выдать скрытый за горизонтом океанический лайнер. За три месяца – ни единой приметы Большого мира. Вахта на Ветреном мысе превратилась для островитян в пытку…

Дима раскрыл блокнот. Провёл пальцем по размытому эпиграфу на форзаце: «Мы живём на безмятежном островке неведения посреди чёрных морей бесконечности, и дальние плавания нам заказаны». Любимая цитата из Лавкрафта. Шустов-старший, если верить Максиму, часто повторял, что вещь должна быть с историей, иначе она пустая. «У человека – душа, у вещи – история». Он оценил бы Димин блокнот. Стоило порадоваться, что кораблекрушение оставило на нём явные следы.

– Издам бестселлер. Такой, чтобы в «Лос-Анджелес Таймс» написали: «Десять из десяти. Интрига на кончиках пальцев». И выставлю блокнот на благотворительный аукцион. Буду рассказывать о судьбе каждой из покоробившихся страниц.

– Для этого нужно их заполнить, – подзудил самого себя Дима.

Первым делом он законспектировал мелкие события и наблюдения. Некоторые материалы ему приносили Клэр с Лораном и Рита, теперь изредка гулявшая в сопровождении Малайи.

Адриан после того случая с псом стал изгоем. С ним не общались даже другие члены экипажа. Адриан в свою очередь избегал заступившегося за него Самоедова. Клэр говорила, что он чуть ли не со злобой поглядывает на Михаила Аркадьевича. Возможно, ему не нравилось быть в долгу. Ну или филиппинец счёл, что Самоедов напрасно защитил его от разъярённого американца, – поколотив Адриана, Тёрнер тем самым позволил бы ему искупить вину, и филиппинец сейчас не ходил бы в изгоях. Трудно сказать. Но в итоге Адриан сблизился с Кларисой. На прошлой неделе они подобрали на Малом плато крупного фрегата – птицу, иссиня-чёрную, с белой грудью и длиннющим бакланьим клювом. Фрегат повредил крыло, и Клариса взялась его выходить. Птица поправлялась и теперь веселила Малайю – из-за громадных крыльев и слабеньких ног с трудом перемещалась по земле, а взлететь ей пока не хватало сил. Тёрнер возмутился, узнав, что фрегату в корм отдают часть общего улова, предложил пустить фрегата на паштет, но Кларисе удалось его отстоять. Своё слово тут вставил и Самоедов, в очередной раз поругавшись с американцем.

Филиппинка назвала фрегата птицей надежды.

– Фрегаты прекрасные планеристы, но далеко от гнезда не улетают. Значит, берег, где он гнездуется, недалеко.

Барангайцы изредка навещали птицу