языкознанию логически вытекало из его известной формулировки, согласно которой

«„материя и форма родного языка“ становятся понятными лишь тогда, когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие, а это невозможно, если не уделять внимания, во-первых, его собственным отмершим формам и, во-вторых, родственным живым и мертвым языкам»[420].

Совершенно новую эпоху, наступившую с начала XIX в. в развитии науки о языке вместе со становлением компаративистики, он отчетливо противопоставлял «сравнительному» языкознанию XVIII в., в частности

«ерундовской старонемецкой этимологии – по Аделунгу, у которого сплошное вранье»[421],

а также по существу собирательской деятельности Ю. Клапрота, получившей у Ф. Энгельса немногим более благоприятную характеристику[422]. Критикуя на фоне последних достижений индоевропейской компаративистики узкоприкладную по своему содержанию программу филологического образования, предлагавшуюся для граждан общества будущего Е. Дюрингом, он писал:

«Ясно, что мы имеем дело с филологом, никогда ничего не слыхавшим об историческом языкознании, которое за последние 60 лет получило такое мощное и плодотворное развитие, – и поэтому-то г-н Дюринг ищет „в высокой степени современные образовательные элементы“ изучения языков не у Боппа, Гримма и Дица, а у блаженной памяти Хейзе и Беккера»[423].

Ф. Энгельс обратил внимание и на работы английского филолога У. Джонса[424], одним из первых обнаружившего родство санскрита с рядом языков Европы и сыгравшего видную роль в ознакомлении европейских лингвистов с персидским языком и санскритом.

В лингвистических штудиях самого Ф. Энгельса компаративистика занимала довольно видное место. Фактически на протяжении всей своей жизни он время от времени возвращался, по его собственным словам, к

«своей старой любви – сравнительной филологии»[425];

эта склонность впервые проявилась у него еще в юношеские годы. В письме от 1 марта 1869 г. К. Маркс, обращаясь к Ф. Энгельсу за одной лингвистической справкой, прямо называет его исследователем в области сравнительного языкознания[426].

В круг занятий Ф. Энгельса-компаративиста входило изучение не только многих современных индоевропейских языков, но и целого ряда древних. Из более экзотических для европейской науки того периода языков здесь следует назвать персидский, санскрит, а также древнеирландский (знакомство с последним позволило ему опираться на первоисточники в ходе работы над «Историей Ирландии»). О своем способе изучения языков Ф. Энгельс пишет:

«Вот какого метода я всегда придерживаюсь при изучении какого-либо языка: не заниматься грамматикой (за исключением склонений и спряжений, а также местоимений), а читать со словарем самые трудные произведения классического автора, какие только можно найти. Так, итальянский я начал с Данте, Петрарки и Ариосто, испанский – с Сервантеса и Кальдерона, русский с Пушкина; затем я читал газеты и прочее»[427].

В своих работах и переписке он нередко применял аппарат сравнительно-исторического языкознания, в каком виде он сложился к тому времени: приводил межъязыковые этимологические соответствия, оперировал формулами звуковых корреспонденций, использовал праязыковые архетипы и т.д. О том, насколько внимательно Ф. Энгельс следил за прогрессом индоевропеистики, можно судить, например, по тому факту, что еще за несколько лет до выхода в свет исследования Фр. Боппа о принадлежности албанского языка к индоевропейским, и когда в его распоряжении могла быть только касающаяся этого вопроса работа И. Ксиландера[428], он писал, что народ арнаутов

«говорит на своем особом языке, принадлежащем, по-видимому, к великой индоевропейской семье языков»[429].

Переписка классиков марксизма свидетельствует о том, что Ф. Энгельс неоднократно консультировал К. Маркса и позднее П. Лафарга по конкретным вопросам индоевропейской (главным образом – германской и романской) и, отчасти, семитской этимологии[430].

В компаративистических занятиях Ф. Энгельса особое место принадлежало двум областям – славистике и германистике. Свой специальный интерес к славянскому языкознанию он засвидетельствовал еще в одном из своих ранних писем, адресованных К. Марксу[431]. Вероятно, мало кому известен факт, что одно время – по всей вероятности, с самого начала пятидесятых годов – Ф. Энгельс предполагал написать сравнительную грамматику славянских языков. С этим замыслом, по-видимому, в немалой степени связано то обстоятельство, что начиная с 1851 г. он приступил к более или менее регулярному изучению русского, чешского, словенского и сербскохорватского языков, из которых последний давался ему, по его собственному признанию, легче других[432]. Позже к ним был присоединен и болгарский. Сохранилось несколько документальных свидетельств того, как основательно Ф. Энгельс штудировал в этот период специальные работы представителей наиболее сильной в то время австрийской славистической школы. Среди них следует назвать исследования Й. Добровского, П. Шафарика, В. Копитара, А. Шлецера, В. Ганки и особенно Ф. Миклошича. Й. Добровского он считал основоположником научной филологии славянских диалектов[433], а Ф. Миклошича с полным основанием характеризовал как виднейшего современного слависта[434] и неоднократно прибегал к ссылкам на его авторитет (так было, например, когда Ф. Энгельс высказывался за самостоятельный статус украинского как языка)[435].

О профессионализме его подхода к этим работам говорит то обстоятельство, что он всегда отграничивал их объективно ценное с точки зрения науки содержание от всего того, что было продиктовано свойственной по крайней мере некоторым из них ориентацией на реакционную концепцию панславизма. В частности, неоднократные высказывания Ф. Энгельса по вопросам классификации славянских языков были у него увязаны с задачами критики псевдонаучной теории единого для всех славян «славянского» языка. В этих высказываниях, относящихся еще ко времени до появления в свет фундаментальных трудов Ф. Миклошича, он подчеркивал значительную степень дифференцированности основных славянских языков. Всего он насчитывал до двенадцати «основных языков и диалектов» этой языковой группы (русский, украинский, польский, чешский, оба лужицких, словенский, сербскохорватский, болгарский, македонский, древнецерковнославянский и, возможно, так называемый «русинский», нередко выделявшийся в работах немецких ученых того времени), которые объединялись им в четыре или пять ветвей[436].

О степени владения Ф. Энгельсом славянским корнесловом свидетельствуют не только встречающиеся в его наследии отдельные комментарии (так, по поводу фамилии Флеровского он замечает, что

«имя это неславянское, и тем более нерусское, ни одно русское слово не начинается с фл., кроме фланговый, флот, фланкировать и т.д.»[437]).

Показательно в этом отношении и содержащееся в одном из его писем сообщение о том, что славянская этимология наряду с латинской помогает ему в изучении румынского языка, в какой-то степени компенсируя отсутствие под руками надлежащего словаря[438].

В очень продолжительный манчестерский период жизни Ф. Энгельса существенную помощь его сравнительным штудиям оказывал К. Маркс, извещавший его из Лондона о славистических и