но не можешь изменить. Потому что на самом деле это не будущее.

Это прошлое. Болезненное. Тяжелое.

Чужое.

Но почему-то душу тянет, как на своё.

Вздох.

И с сомнением Алексей Громов отзывается.

— Васька…

— Васька должен был закрывать лабораторию. На хороший такой засов и три замка, — жёстко произнёс мужчина. — И вообще… его эксперименты давно уже вышли за пределы того, что можно понять. Ты видел, что он делает?

— С тенями?

— Пока с тенями. А потом? Когда их станет мало?

Тишина. Та неловкая пауза, за которой прячут сомнения. Вздох.

— Эта тема…

— Неприятна, Лёша. Я знаю. Но кто-то должен это остановить. Аристарх, к сожалению, не видит, насколько эти игры опасны. Он боится, что Васька уйдёт. Что на этот раз не испугается. У него вон имя. Репутация. Друзья… те самые, письма от которых он сжигает. Ты сжигаешь письма от своих друзей, а Лёша?

Хороший вопрос.

— Это всё…

— Послушай, мы можем и дальше делать вид, что ничего-то не происходит, но это ведь неправда. И ты это знаешь.

Знает.

Наверняка.

— Эти отлучки, когда Васька просто исчезает на день-другой, а то и на несколько. А потом возвращается, никому ничего не объясняя. И от него несёт той стороной. А ещё кровью и болью. И смертью, Алёшенька. От него несёт смертью. Или ты и этого не ощущаешь?

Тишина.

И Тьма слушает тоже. Она собирает себя, медленно и упорно, отскребая от стен по частице.

— Молчишь.

— Отец…

— Мой брат по праву стал главой рода. И не думай, я не пытаюсь занять его место. Мне и на своём хорошо. Но то, что происходит, может ударить по всем Громовым. И ты, как наследник, имеешь право сказать своё слово.

— Пока ещё наследник, — в голосе Алексея Громова прозвучала усталость.

— Полагаешь, мой брат настолько… изменился?

Вопрос крайне осторожный.

— Васька, конечно, умён. Но этого недостаточно, чтобы встать во главе рода.

— Почему? На самом деле, дядь, будем объективны. Он гораздо умнее меня.

— Учёней. Не умнее. Во-первых, племянничек, ты себя недооцениваешь. А во-вторых, ты его крепко переоцениваешь. Да, пусть он пишет книжки. И ни ты, ни я не особо поймём, чего в них этакого, что из Петербурга к нему с поклонами ездят.

— Именно…

— И среди книжников Васькино имя вес имеет. Но оглянись. У нас тут не университет. Род — это люди. А на людей, Лёша, он смотрит сверху вниз. Снисходительно. С презрением. Он сам млеет от осознания своего величия, и это чувствуют. Аристарх хоть завтра может назначить Ваську наследником, но… за ним не пойдут. Он, хоть и Громов по крови, по сути своей — чужак. Где он был, когда на Выгонках прорыв случился?

Тишина.

И ярость, тихая, давно сдерживавшаяся. А ещё огромная тень там, снаружи, которую Тьма чувствовала, и затаилась, остановив своё возвращение.

— А потом? Кто ездил на скотобойни в Вильно? На Пустошь? Кто два дня провёл на той стороны, чтобы вытащить проходчиков? Кто в последней стычке сдерживал тварей, пока люди уходили? Не Васька. И не думай, Алёша. Это видели. Это запомнили. Как и то, что щиты из Васьки пришлось выбивать. Он слишком велик, чтобы тратить время на детские игрушки… а что каждая такая игрушка — это жизнь, ему плевать.

Человек замолчал.

Это брат деда? А если так, кем он мне приходится? Двоюродным дедом? Или это как-то иначе называется.

— И ты, и мой брат привыкли к тому, что Васенька слабый. Васеньке не досталось силы… Васеньку надо оберегать, потому что он бедный и несчастный.

— Дядя, хватит, — жёстко произнёс Алексей. — Я понял.

— Нет. Ты его любишь. И мой брат любит. И это нормально, любить своих близких. И не нормально — пользоваться любовью, как должным. А он вами пользуется. Деньги? Пожалуйста. Род ужимается, но изыскивает средства на его игрушки. Какие-то травки, кости, что там ещё? И мы носимся, выискивая чего-то там, снова и снова рискуя… а Васька только кривится, недовольный. Но берет. Потом уходит в свою лабораторию, запирается и всё. Это пора прекратить.

— Я…

— Ты видел, что он малых в эту лабораторию таскать начал? И Тимошку, и Танечку. Она ж вообще кроха! Что он с ними там делает?

— Дар у них слабый…

— У всех дар сперва слабый. Или ты сильно могучим был? Нет. Пошёл. Добыл тень. Растил. Воспитывал. Рос с ней. Оба росли. Это путь. Старый, известный, долгий. Но Васеньке он не подходит. Васеньке надо сразу и всё… он ведь не остановится. Такие, Алёша, не останавливаются сами. Не потому что злые, а потому что уверены, что всё-то знают лучше других.

Вздох.

— Я говорил с отцом. Твоими словами говорил.

— И?

— Он запретил вмешиваться. Сказал, что Васька знает, что делает. Он умник. Учёный. Вон, и в столице его знают. А мы…

— Тёмные и убогие? — хмыкнул тот, другой. Всё-таки двоюродный дед? Или троюродный уже? — Ну да…

— Отец сказал, что Васька отмечен, — признался Алексей.

— Кем?

Тишина.

И Тьма тоже замирает. И эта тишина тянется, чтобы лопнуть со звоном.

— Быть того не может, — выдохнул дед. — Это же… чтоб… но как? Ладно. Не важно. Твою же ж… а не лжёт? Хотя… Васька, может, и себе на уме, но с таким шутить не станет. Тогда понятно, почему братец так переменился… если сама благословила. Чтоб… ну да… и что теперь? Нет, с ней спорить нельзя, но… Ваську не примут. Люди не примут. Он же к ним, как к дерьму.

— Он уезжает. В Петербург перебирается. Он и сейчас поехал не только выступать, но и место смотреть. В теории там и лаборатория будет, а отец при ней мастерские организовать планирует. Сказал, что пришло время Громовым заявить о себе. Будут какие-то артефакты производить, для охотников… вроде как давно пора. Васька создаст лекала, мастера по ним отработают, а с нас — сырьё. Чтоб уже не на сторону, а в свои мастерские.

— А почему в Петербурге? Тут было бы и ближе, и вообще… артефакты туда бы и отвозили.

— Не знаю. Вроде как в столице и деньги, и связи, и возможности. И Васька будет Громовых там представлять. А мы вот останемся.

На этот раз пауза длилась как-то совсем уж бесконечно.

—