Обувь хирурга — с закругленными носами, как у сабо или кроксов, которые все носили пару лет назад, — была вся в бурых пятнах. Джини выдали одноразовые больничные тапочки, которые она надела вместо своих грязных сапог. Мистер Маккензи продолжал говорить. Кажется, он упомянул о том, что осколок черепа Джулиуса оказался в брюшной полости. Как это могло произойти? Вероятно, она ослышалась. Она почувствовала прикосновение руки Бриджет, которая тут же сжала ее ладонь. Джини попыталась сосредоточиться.

— Мне не удалось спасти его левый глаз, но правый не поврежден, — сказал хирург.

— Значит, он сможет видеть, — откликнулась Джини. — Одного глаза достаточно, правда?

Бриджет стиснула ее руку.

— Ну… — протянул мистер Маккензи. — Меня беспокоит вовсе не его зрение. — Он уперся локтями в обтянутые голубой тканью колени и сцепил пальцы. — Мы продолжаем держать его в состоянии сна, и должны будем посмотреть, что произойдет в ближайшие несколько часов и дней.

— Искусственная кома? — спросила Бриджет.

Джини заметила, что врачи быстро переглянулись.

Заговорил мистер Джонс:

— Джулиус будет на моем попечении, пока его не переведут из этого отделения.

Бриджет энергично кивнула:

— Отделение интенсивной терапии, ОИТ.

Мистер Джонс изобразил улыбку, но Бриджет этого не заметила.

— Он находится под постоянным наблюдением на аппарате искусственного дыхания, — продолжил он. — Но, надеюсь, мы скоро сможем убрать дыхательную трубку и попробуем его разбудить. Будет видно, насколько хорошо он реагирует.

— Можно мне его увидеть? — спросила Джини.

В отделении интенсивной нейротерапии было четыре кровати; рядом с ними женщины и мужчины в голубой форме следили за мониторами и диаграммами, записывали их показания. Джулиус лежал дальше всех от двери. Пока они с Бриджет шли к нему, Джини старалась не смотреть на других пациентов, но все-таки замечала слабые улыбки, которыми приветствовали ее остальные посетители. Джулиус лежал в больничной рубашке, по грудь укрытый простыней. Бóльшая часть его головы была забинтована, а левый глаз закрывала толстая повязка с желтыми потеками по краям. Мужчина в такой же голубой форме, как у остальных, представился медбратом и стал объяснять назначение всех трубок, проводов и мониторов. Джини его объяснений не слушала. В палате было жарко и душно. Человек, лежавший на кровати, не был похож на Джулиуса, и она засомневалась, туда ли ее привели. Могло ли случиться так, что в рощице лежал вовсе не Джулиус и они подобрали и прооперировали кого-то другого? Вдруг ее брат сейчас в трейлере? Дожидается обеда и недоумевает, куда, черт возьми, она запропастилась.

— Мне надо было его пижаму принести, — сказала она.

Тихонько шикнув, Бриджет обняла ее за плечи. Медбрат продолжал говорить, но его голос доносился откуда-то издалека. Опустив взгляд, она увидела в своей руке буклет с фотографией этой больницы. Когда ей его дали? Ее знобило, но на лбу выступил пот. Она прижала ладони к груди, и яйцо внутри нее треснуло.

— Ох! — выдохнула она.

Придя в себя, Джини обнаружила, что лежит на полу в коридоре, под головой у нее подушка, а ступни подняты на стул. Вокруг толпились медработники. Разве им не надо заниматься Джулиусом?

— У нее больное сердце, — услышала она голос Бриджет. — Ревмокардит. После того, как в детстве она перенесла ревматическую лихорадку.

Я жива, подумала Джини, и прикоснулась к груди над сердцем. Крови не было, никакое существо из ее тела не вырвалось.

Они хотели отправить ее в отделение неотложной помощи и привезли инвалидную коляску. Джини села в нее, но ехать отказалась, хотя и знала, с каким удовольствием Бриджет провезла бы ее в этой коляске по всей больнице. Вместо этого Бриджет присела рядом и рассказала, что теперь, когда человек теряет сознание, принято поднимать ему ноги, а не опускать голову к коленям. Медсестра, которая помогла Джини подняться и сесть в коляску, была недовольна ее отказом отправиться в отделение неотложной помощи и взяла с нее слово, что Джини как можно скорее запишется на прием к своему терапевту. Потом Бриджет отвезла ее обратно к Джулиусу.

По пути домой Джини прислонилась головой к окну и попыталась заснуть. Но сон все не шел, хотя она никогда еще не чувствовала такой усталости. Она следила за силуэтами автомобилей, которые обгоняли их на шоссе A34. Фары освещали обочину, и она искала глазами нечто громоздкое, неподвижно лежащее у дороги. Поймав себя на этом, она зажмурилась, прогоняя наваждение. Тоска по Мод ощущалась как физическая боль, которая накатывала и отступала в такт биению сердца. Эта собака умела слушать не перебивая. Джини думала о том, что Роусон рассказал ей о матери, и о том, что все, чем она жила, оказалось перевернутым с ног на голову.

— Роусон и о папе говорил, — сказала Джини.

— А я думала, ты спишь, — откликнулась Бриджет и потянулась за сигаретами.

— О том, как погиб наш папа, — продолжала Джини. — Мама настаивала, чтобы нам чего-то не говорили. Я все пытаюсь понять, что именно. Что это могло быть.

Джини пыталась привести мысли в порядок, заставить себя очнуться.

— Мы с Джулиусом всегда думали, что Роусон соорудил те самодельные штифты для трактора и что именно он настоял, чтобы их сделали из болтов и гаек. Когда штифты сломались, Джулиуса отбросило на живую изгородь у поля, а папа погиб.

Бриджет поискала в бардачке зажигалку, нашарила ее и уронила.

— А чтобы мама не рассказывала полиции или охране труда и здоровья про Роусона и про то, что он натворил, нам разрешили жить в коттедже, не платя за аренду. Так мы предполагали, и она позволила нам в это поверить. Но теперь мне не кажется, что все так и было.

Джини порылась в хламе под ногами, нашла зажигалку и дала Бриджет прикурить. Лицо Бриджет осветил оранжевый отблеск.

— Нам разрешили остаться в коттедже не потому, что мама согласилась молчать о Роусоне, о том, что он сделал штифты. Мы остались в коттедже, потому что они были… — Джини помедлила, подбирая слова, — потому что у них был роман. Получается, она ничего не утаивала ни от полиции, ни от инспекторов по безопасности и здоровью.

Алая искра упала на юбку Бриджет и погасла.

Джини следовала от одной мысли к другой, и постепенно они выстраивались в цепочку, словно камни на дорожке, по которой она никогда раньше не ходила.

— А если ей нечего было скрывать от полиции насчет Роусона, выходит, это не он сделал сцепные штифты. А значит, он не убивал папу. Эту историю придумали в качестве правдоподобного объяснения тому, почему мы остались в коттедже.