место ставились новые ценности в качестве профилактики и лечения. Таким образом, следствие оживляло причину48.

Так равенство заняло центральное место не только в революционной риторике, но и в эмоциональном регистре революции, и этот факт поспешили отметить не только современники, но и более поздние авторы. Когда Пьер-Луи Рёдерер, политик, публицист и активный участник революции со времен Генеральных штатов и до правления Наполеона, попытался проанализировать, по его выражению, «дух 1789 года», он поставил равенство во главу угла. Как он отмечал, «желание», которое «определило первую вспышку революции» и которое «побудило ее сторонников к самым яростным усилиям и принесло им самые значительные успехи», есть «любовь к равенству». Похожим образом Жак Неккер, пользующийся популярностью министр финансов Людовика XVI, который бежал от революции вскоре после ее начала и посвятил свои силы противодействию ей, в начале 1793 года с неприязнью заметил следующее: «среди разнообразных метафизических принципов, служащих в наше время для возбуждения мира, самым замечательным, самым важным и по степени своего влияния и по разнообразию своих связей, я не сомневаюсь, является принцип равенства, как он был понят и истолкован новыми законодателями Франции». Неккер говорил здесь о равенстве как о «принципе», но в то же время он ясно осознавал его влияние на «сентименты», отмечая, что революционеры внушали людям «энтузиазм» ко «всем идеям паритета, равенства и абсолютного уравнивания». В этом смысле равенство было не только, как отмечает один современный исследователь, «центральным постулатом» революционного «кредо», противоположностью старого общества, а также условием и целью нового, но и приводящей в движение страстью, связанной с тем, что современники снова и снова называли головокружительным и опьяняющим духом революции, своего рода безграничной энергией и радостной преданностью возможности революционного обновления и объединения нации во fraternité49.

Равенство было важнейшей частью этого сентимента, и вызванные им пароксизмы помогали принимать и преодолевать многочисленные фактические различия – в богатстве и социальном положении, в образовании и роде занятий, – которые в противном случае разделяли «равных». Кальвинистский пастор и представитель республиканцев в Национальном конвенте Жан-Поль Рабо де Сент-Этьен прекрасно объяснил это, когда в статье «О равенстве» в революционной газете Chronique de Paris в июне 1793 года заметил, что под этим термином подразумевается «состояние общества, в котором все люди живут подобно братьям, при этом неравенство материального благосостояния и статуса отступает перед чувством братства и согласия, доминирующим и всеобъемлющим». Настаивая на том, что ни одно правительство никогда не сможет устранить «неравенство по уровню богатства», он назвал главной задачей «политики равенства» продвижение «равенства привязанностей» [equality of affections)50.

Слова Рабо подчеркивают решающее значение братства в революционной риторике и революционном опыте, ведь именно братство – в армии, в клубах, среди санкюлотов – вызывало чувство общей принадлежности и общей цели у разрозненных народов, укрепляя взаимное признание достоинства и взаимное уважение, которые были целью «равенства привязанностей». Братство было привычной темой для республиканцев и масонов XVIII века. Кроме того, оно, как мы уже видели, сыграло свою роль в Америке. Но французы в своей революции ссылались fraternité с еще большей настойчивостью, чем американцы в своей, отчасти потому, что их не ограничивала неловкая необходимость разжигать враждебность к «британским братьям» – как в Декларации независимости названы бывшие родственники колонистов. Эта центральная республиканская и просвещенческая категория могла свободно развиваться во Франции, где на нее постоянно ссылались, чтобы укрепить аффективные связи сообщества равных, созданного в воображении социума. Братство и равенство работали вместе, как объяснял Рабо, чтобы обеспечить между людьми согласие, которое устраняло реальные различия в благосостоянии и условиях51.

Возможность ощущать себя равным другому – соответствующим ему в базовом смысле, а также во всех остальных – обеспечивалась на уровне сентиментов и часто вопреки объективным условиям. Этот факт помогает объяснить, почему материальные соображения никогда не занимали столь существенного места в представлении революционеров о равенстве, как некоторые полагают. Конечно, материальные соображения были реальными, и важным следствием Французской революции стало то, что она нанесла их на карту, поставив вопрос о том, следует ли распространять равенство на экономическую сферу теми способами, которые нашли бы отклик в XIX и XX веках. Так было прежде всего на радикальном республиканском этапе революции с 1792 по 1794 год, когда народные движения в Париже остро ставили вопрос о том, должны ли права быть «социальными» – то есть распространяться на социальное обеспечение (bienfaisance), – а якобинцы спорили о том, должно ли государство их гарантировать. Одни отвечали однозначно утвердительно, стремясь удовлетворить права людей на образование, работу и основные средства к существованию, разрабатывая в то же время планы пенсионного обеспечения вдов, престарелых и немощных. Другие аккуратно выдвигали схемы реформ налогообложения и наследования, а также предпринимали шаги по введению контроля за ценами (так называемого «Максимума»), чтобы ограничить стоимость предметов первой необходимости, таких как хлеб. Сам факт того, что революционеры начали с экспроприации обширных земельных владений Церкви и захваченных поместий аристократов-эмигрантов, которые они затем распродавали, давал основания для опасений, что они намерены уравнять абсолютно всех. Во многом благодаря этим экспроприациям неравенство в благосостоянии в период между 1789 и 1810 годами действительно сократилось, хотя и не слишком кардинально52.

Однако якобинское государство никогда не было государством всеобщего благосостояния; не предлагало оно также и масштабного «Нового курса» в качестве модели для будущего. И не только потому, что его эгалитарным устремлениям помешали такие обстоятельства, как война, недостаток финансирования и времени. На самом деле цели якобинского государства, как и в общем цели республиканцев XVIII века, изначально были ограниченными53.

Конечно, якобинцы, как и республиканцы в других странах Атлантического мира, ратовали за бережливость, умеренность и баланс в экономических вопросах и говорили о том, что желательно избавиться от «позорной» роскоши и крайнего неравенства достатка. При этом их защита права частной собственности пусть и вызывала споры, но тем не менее была принципиальной и последовательной. Показательно, что 18 марта 1793 года якобинцы ввели смертную казнь для любого, кто осмелится даже предложить ввести lex agraria – закон, направленный на распределение земли между гражданами, «или любой другой закон, посягающий на территориальную, торговую и промышленную собственность». Они неоднократно подчеркивали, как и сам Руссо в «Общественном договоре», что слово «равенство» «не обязательно означает… что степени власти и богатства [должны быть] абсолютно одинаковыми». Робеспьер был настроен в этом вопросе однозначно, сделав вывод, что «равенство собственности принципиально невозможно в гражданском обществе». Такое равенство, настаивал он в 1793 году, есть «химера»54.

Несмотря на новые инициативы, надежды и мечты некоторых людей, перераспределение справедливости никогда не было главной целью Французской революции, даже на ее самом радикальном этапе. Но революционный дух, тем не менее,