раз в Надькином городе и точно в том месте, которое она мне кое-как нарисовала, сняв схему застройки города.

Мне несложно было выяснить то, что она просила, потому что как раз в то время я работала в Питере (вообще-то Надя считала, что я живу в Питере постоянно — из троих моих друзей только Женька знал, чем я занимаюсь). Из любопытства сходила в музей взглянуть на неволинские картины и ушла оттуда с очень неприятным чувством, хотя картины казались гениальными.

— Да, мне знакомы эти фамилии, — говорю я вслух, и Наташа съеживается на скамейке.

— Я постараюсь не затягивать. Короче, Андрей Неволин — мой пра-пра… дед. Он не просто рисовал людские пороки — он рисовал их так, что они — эти, как он говорил, келет, переселялись в картину и человек избавлялся от нарисованного порока. Я понимаю, это звучит дико. Но это правда. Если бы ты могла прочесть письма Анны Неволиной… Но есть одно условие — пока келы в картине, его хозяин чист от своего порока. А вот если картину повредить… он возвращался к хозяину… и чем дольше он находился в картине, тем хуже были последствия… человек сходил с ума, убивал своих близких, убивал себя… Вот как произошли те преступления, когда начали уничтожать картины. А если хозяин был уже мертв к тому времени, как что-то происходило с картиной… то келет оставались сами по себе в нашем реальном мире.

Уже в Крыму Неволин задумал особую картину — дорогу в ад, выстланную множеством пороков… картину, которая смогла бы вместить в себя не один, а десятки чужих пойманных пороков. Он переносил в нее келет из тех картин, позировавшие для которых были уже мертвы. Но что-то пошло не так… он попытался вписать в картину еще и себя и произошла катастрофа. Мастерская сгорела вместе со всеми картинами, а дорога, которую он рисовал, стала существовать в реальности. Она росла, принимая в себя все новые и новые келет, которые получала от умиравших на ней людей. Лактионов, большой специалист по Неволину, увидев мои картины, догадался о нашей родственной связи, и дорога убила его и снова чуть не убила меня. Надя все поняла, и дорога убила ее. А я все окончательно поняла, когда один человек, которого я недавно нарисовала… он вдруг так изменился, совсем бросил пить… а потом… Пашка, мой муж, он… случайно испортил картину, и этот человек напился страшно, сошел с ума, убил свою жену и тяжело ранил соседа. И мы со Славой… он был Надиным парнем… я все ему рассказала… и он помог мне… В общем, я нарисовала эту дорогу, — Наташа закрывает лицо ладонями. — Это был кошмар! Я видела всех, из кого она состояла… и я видела Неволина. Я нарисовала их всех… и иногда мне кажется, что на мою картину попало далеко не все. Что-то осталось вот здесь, — ее ладони переползают с лица на виски. — Здесь! Здесь! И не дай боже живому человеку когда-либо увидеть мою картину! Вот… Ты вызовешь санитаров сразу?

— Послушай, Наташа, — осторожно говорю я, — я не буду сейчас оценивать твою историю — не буду, пока не пойму, что конкретно тебе нужно. Ты ведь просила о помощи, а пока я не понимаю, в чем она тебе нужна. Я-то не художник, что же касается пороков…

Наташа поднимает голову и внимательно смотрит на меня. Ее глаза сейчас кажутся огромными на худом усталом лице…

…окна старого замка… темные окна…

…и вдруг у меня возникает нереальное ощущение, что меня разглядывают не снаружи, а изнутри, и разглядывают пристально, и все видят — да-же то, что я, может, и сама не знаю. Я невольно отвожу глаза, но это не помогает — словно кто-то бродит внутри меня, как в библиотеке, берет с полок книги одну за другой, пролистывает…

— Прекрати на меня смотреть! — вырывается у меня, и я почти чувствую, как взгляд Наташи соскальзывает в сторону, а когда снова смотрю на нее, по ее губам на мгновение проскальзывает улыбка — холодная, жесткая улыбка исследователя. Сейчас ее глаза невыразительны, как два пыльных камешка.

— Если б мне довелось нарисовать тебя, ты получилась бы со множеством лиц… ты вообще состояла бы из одних чужих лиц… и со своим лицом внутри. Ты хорошо умеешь носить чужие лица, правда? Как и сейчас. Притворство и ложь — твои пороки! Притворство и ложь.

Я вскакиваю и в гневе отшвыриваю недокуренную сигарету, еле сдерживаясь, чтобы не ударить съежившуюся на скамейке девушку. Но я чувствую не только злость, я чувствую еще и страх, потому что Наташа сказала про меня чистую правду. Откуда она узнала?! Ведь до сих пор только Женьке удалось меня расколоть, но то другое дело.

— Не для того я приехала черт знает откуда, чтобы выслушивать подобный бред! — говорю я ей сквозь зубы, стараясь не кричать, потому что мимо нас ходят люди. — И уж не для того, чтобы меня пытались ткнуть лицом в лужу! Поищи кого-нибудь другого, желательно в психушке, и рассказывай ему все, что хочешь… Поняла?! Так что не пошла бы ты, подруга!..

Я хватаю свою сумку, и Наташа, словно проснувшись, подается вперед и вцепляется в мое пальто.

— Вита, пожалуйста, не уходи! Прости, что я так сделала, но мне нужно, чтоб ты поверила! Пожалуйста, не уходи! — кричит она так громко, что на нас начинают оглядываться. Я зло дергаю полу своего пальто, Наташины пальцы разжимаются, и она по инерции кувыркается со скамейки прямо в снег, вскрикивая от боли.

Спасибо, Господи, послал сумасшедшую истеричку!

Я швыряю сумку обратно, осторожно помогаю Наташе подняться и усаживаю обратно на скамейку. Ее глаза крепко зажмурены и, закусив губу, она нежно прижимает ладонь к левому предплечью.

— Сильно ударилась?

Она мотает головой и открывает глаза.

— Да нет, просто я в прошлом году руку сломала… вот иногда побаливает до сих пор, если неудачно… упасть. Извини, я не хотела… может, я неправильно посмотрела…

— Ладно, — говорю я и сажусь рядом, — я, конечно, не аленький цветочек, возможно, это уже и заметно становится, но и ты меня пойми. Как я могу в это поверить? Ведь это же…

— Бред, — заканчивает Наташа и улыбается. — Естественно, нормальный человек в это не может вот так навскидку поверить. Как же по-дурацки получается — совсем недавно я хотела, чтобы никто в жизни не мог поверить в мои способности… а теперь я не могу заставить поверить одного-единственного человека. Я так долго смотрела на людей изнутри, что