и ученых, которая собиралась в Café Novelty на Пласа-Майор. Среди других членов были бывший фалангист, а затем ректор Саламанкского университета Антонио Товар и профессор музыковедения в этом университете падре Хосе Артеро. Во время гражданской войны Артеро принимал активное участие в работе Службы по возврату церковных ценностей (Servicio de Recuperación de Objetos de Culto) – учреждения, занятого возвратом церковных ценностей, изъятых до этого левыми, особенно каталонскими анархистами. Та ненависть, которую он из-за этого к ним испытывал, проявилась в его печально известном высказывании во время богослужения в соборе Таррагоны 21 января 1939 г. Артеро так увлекся, что посреди своей проповеди выкрикнул: «Каталонские собаки! Вы недостойны солнца, которое светит на вас!» Еще одним другом Агилеры стал фалангист Франсиско Браво Мартинес, главный редактор местной газеты La Gaceta Regional[654].

Оставляя за собой облака пыли, в кожаном шлеме и кавалерийских бриджах, Агилера каждый день ездил в столицу провинции на мотоцикле. В начале 1960-х гг. один знакомый описывал его следующим образом: «С благородной осанкой, безупречно одетый, высокий, с усами и гипнотически тревожным взглядом, он с огромным трудом поднимался по лестнице из-за легочной эмфиземы, которая заставляла его постоянно задыхаться в изнеможении»[655]. Его считали местным чудаком, известным своими забавными статьями и стихами, которые Браво Мартинес позволял ему публиковать в La Gaceta Regional[656]. Все книжные магазины Саламанки обычно откладывали для него недавно вышедшие интересные книги, не без основания полагая, что он их купит. Что книготорговцам, что врачам его эрудиция казалась бездонной. Кроме врачей, у него было мало настоящих друзей. Он по-прежнему оставался столь же одиноким, как когда он писал о себе Инес Луне из Академии кавалерии[657]. Он водил знакомства с другими землевладельцами, но ни одному из них не удалось с ним достаточно сблизиться. Беседы с ним считались увлекательными, хотя его раздражительность не способствовала дружбе или близости любого рода. Он часто говорил, что собирается написать книгу об «одном странном африканском персонаже»[658]. Он не мог примириться с гражданской жизнью, и чем дальше, тем он становился неуживчивее, резче и раздражительнее. Он не занимался ни своими поместьями, ни своим домом, и они пришли в полный упадок.

Тот же знакомый, который отмечал благородную осанку Агилеры, описал его стычку с одним чиновником в Саламанке, вызванную тем, что он не открывал письма из налоговой службы. Агилера то угрожал, то говорил со старомодной вежливостью. Имея в виду пистолет, который был у него при себе, он кричал: «Никто не знает, на что я способен!» В другой раз, когда ему нужно было поговорить с ненавидимым им без всякой особой причины Алипио Пересом-Табернеро Санчоном, алькальдом городка Матилья-де-лос-Каньос, он въехал в ратушу верхом. Демонстрируя схожий подход, 1 октября 1942 г. он громогласно заявил в мадридском отеле Palace, что он «враг режима», за что поплатился огромным штрафом в 10 000 песет (больше, чем годовая зарплата армейского капитана). Он избежал тюремного заключения только благодаря заступничеству своего могущественного друга, гражданского губернатора Саламанки. В другой раз, в мае 1948 г., ему был выписан еще один огромный штраф в 25 000 песет за то, что он не задекларировал урожай своих поместий в Национальной службе пшеницы (Servicio Nacional del Trigo)[659].

Публичный и довольно надменный антифранкизм Агилеры был, по-видимому, вызван двумя взаимосвязанными причинами. С одной стороны, он был в ярости из-за того, что Франко ничего не делал для реставрации монархии и, более того, конфликтовал с наследником престола доном Хуаном де Бурбоном. С другой, он чувствовал, что Франко привел на смену изящному обществу старой аристократии группу коррумпированных и жадных фалангистских выскочек. В 1945 г., когда недавно созданная государственная табачная монополия, известная как Tabacalera SA, заняла место старой Табачной лизинговой компании (Compañía Arrendataria de Tabacos), ему предложили должность ее провинциального представителя в Саламанке – престижную и высокооплачиваемую синекуру. Вместо того чтобы принять то, что было наградой за его труды, он воспринял это как унизительное оскорбление. Посланец режима, который приехал в его поместье с этим предложением, услышал в ответ яростное: «Я говорю тебе и этому ублюдку Франко: немедленно убирайтесь с моей земли». В похожем порыве уязвленной гордости он в 1959 г. прекратил свое членство в закрытом частном клубе Gran Peña. Когда ему исполнилось 70, клуб перестал брать с него членские взносы, что было общим правилом для всех членов. Он был возмущен, потому что счел это актом благотворительности. Он оставался монархистом и, следовательно, сторонником дона Хуана де Бурбона. В результате он становился все более рьяным антифранкистом. В 1955 г. его пригласили на первый бал дочери дона Хуана инфанты Маргариты в Эшториле, но он туда не поехал[660].

У него развилась мания преследования. В какой-то момент в 1962 г. к нему явились арендаторы одного из его поместий в Касересе, обеспокоенные слухами о том, что он собирается сдать землю кому-то другому. Они писали ему, но не получили ответа. Он ворвался в гостиную, где они его ожидали, хлопнул дверью и зашагал по комнате с криком: «Я не писал вам потому, что я не отвечаю ни на какие письма». Когда они попытались ретироваться, он попросил их остаться и еще несколько часов продолжал несвязно говорить, перескакивая с одной темы на другую. Он делал паузы только из-за приступов кашля, вызванных его эмфиземой, или чтобы съесть немного овсянки. В числе прочего он вспоминал тот день, 24 августа 1937 г., когда задолго до основных франкистских частей первым вошел в Сантандер. Он начал рассказывать о своем страхе, но потом передумал и заявил: «Нет, это был не страх, я никогда в жизни ничего не боялся». В ходе этой бредовой речи он излагал им свои эксцентричные теории, касающиеся религии и благотворительной деятельности жены. Наконец он отпустил их, заверив, что аренда не будет прервана. Они ушли в полной уверенности, что имели дело с настоящим сумасшедшим[661].

Магдалена начала волноваться, когда он заговорил о самоубийстве и перестал принимать какие-либо решения по управлению имением и даже по содержанию дома. Она была так напугана его вспышками ярости, что в конце 1963 г. попросила двух своих сыновей переехать жить в фамильный дом в Карраскаль-де-Санчириконесе для обеспечения ее собственной безопасности. Старший, сорокасемилетний Гонсало де Агилера Альварес, был отставным капитаном кавалерии. Он участвовал в гражданской войне и был тяжело ранен. В госпитале в Луго он влюбился в медсестру Мануэлу Лодейро. Граф был в ярости и запретил брак, как когда-то его отец был в ярости из-за его отношений со стоявшей ниже его на социальной лестнице Магдаленой Альварес. Тем не менее они поженились и поселились в