могло бы случиться проще или быстрее, — спорю я. — Представь, если бы ты был там, — я машу рукой в сторону темных гор, — с кем-то вроде Эмбер. Ты слышал, что сказал Гейб: зрители зацепились за враждебность между нами. С фанаткой такого бы не было. Ты бы быстрее вернул симпатии публики, и Хоук с Бентли не оставили бы вас одних.

Эта мысль больно бьет по мне, особенно когда я вспоминаю слова Гейба в фойе: «Вы сами виноваты, что всё зашло так далеко». Он прав, даже если мы с Зандером не могли знать, что наши ранние стычки приведут к тому, что нас бросят на произвол судьбы.

— Может и так, — медленно произносит Зандер, — но только благодаря тому, что нас оставили одних, я смог открыться настолько, чтобы снова понравиться людям. — Он делает паузу и добавляет многозначительно: — И, кажется, Гейб использовал слово «химия», а не «враждебность». Это большая работа.

Я стараюсь не смотреть на него.

— Как бы он это ни называл и как бы всё ни обернулось… я хочу сказать, что ты заслужил «Титана» сам, благодаря тому, какой ты есть. И я… я правда за тебя рада.

Наступает тишина, прежде чем Зандер тихо говорит:

— По тебе не скажешь.

Услышав этот покинутый тон, полный болезненного понимания, я начинаю часто моргать, чтобы сдержать слезы. Я не могу удержаться: беру его за руку, крепко сжимая её, и смотрю прямо в его печальные голубые глаза. Боль в его взгляде заставляет мое сердце ныть — я понимаю, как это убивает его. И меня тоже.

Но это должно быть сделано. И как бы эгоистично я ни хотела оттянуть этот момент, дальнейшее промедление только усилит боль для нас обоих.

И я решаюсь.

— Ты ведь знаешь, что из этого ничего не выйдет, — шепчу я, выдерживая его скорбный взгляд. — Последние несколько дней мы были в собственном коконе. Но теперь мы вернулись, и реальность такова: наши миры слишком разные. Ты и сам это знаешь, Зандер. Скажи мне, что я не права.

Его пальцы сжимаются, и он накрывает мою руку своей второй ладонью, заключая её в замок.

— Мы можем справиться.

Я качаю головой еще до того, как он договаривает.

— Не можем. И я не уверена, что должны. — Он замирает, и я спешу объяснить: — Тебе предстоит запереться в студии на съемках фильма десятилетия. Всё твое внимание должно быть там. И так и должно быть, потому что ты заслужил это, ты должен наслаждаться каждой секундой без лишних помех. А что касается меня…

— Тебе нужно увидеть мир и найти свое место в нем, — договаривает Зандер с печальным, понимающим вздохом, — а не торчать в Лос-Анджелесе, ожидая меня после восемнадцатичасового рабочего дня, когда я буду слишком измотан, чтобы просто тебя увидеть, не говоря уже о чем-то другом.

Мои брови взлетают вверх. Он предположил, что я поеду с ним в Лос-Анджелес, хотя мы ни разу об этом не говорили. Но несмотря на удивление и мгновенную мысль «почему это я должна всё бросать и ехать к нему?», прежде чем я поняла, что его догадка основана на моем желании путешествовать, я борюсь со слезами от этой картины. Потому что какая-то часть меня хочет этого. Я хочу увидеть его дом, его жизнь. Хочу познакомиться с его родителями, проводить больше времени с Саммер и Мэддоксом. Я хочу ждать его в конце долгого дня, даже если у нас будет всего пара минут перед тем, как он отрубится. Я хочу быть рядом с ним во время взлетов и падений в этой безумной индустрии. Я хочу всего этого, отчаянно.

Но я также знаю, что сейчас не время. Мне нужно сначала реализовать свои мечты, прежде чем я смогу поддерживать его в его собственных. На этот раз мне нужно быть эгоисткой, даже если это означает принести в жертву что-то драгоценное: его.

— Прости, — шепчу я, видя, как его глаза блестят от слез. — Я бы хотела, чтобы всё было иначе. Но мама всегда говорила мне, что всё случается по какой-то причине. Я должна верить, что она права. Давай просто будем благодарны за то время, что у нас было. Оно было особенным для нас обоих, и мы никогда его не забудем.

— Почему ты говоришь так, будто это прощание? — хрипло спрашивает Зандер.

— Потому что так и есть, — отвечаю я. — Так должно быть.

— Мы можем разъехаться в разные стороны, но мы живем в мире технологий, — говорит он, не желая понимать. — Мы можем созваниваться, общаться по видеосвязи, писать сообщения, электронные письма…

Я вырываю руку и вскакиваю на ноги, не в силах больше сидеть. Эмоции затапливают меня. Я начинаю мерить шагами траву, огни гирлянд расцвечивают мое белое платье золотыми пятнами.

— Ты правда думаешь, что сможешь это вынести? — спрашиваю я. — Потому что для меня оставаться на связи, но не быть рядом… это как… как отрубить руку и медленно истекать кровью.

Зандер тоже встает.

— И что же? Ты хочешь прижечь рану? Ты правда этого хочешь — оборвать всё сразу, чтобы мы больше никогда не виделись и не разговаривали? Вообще никогда?

— Я не «хочу» этого, — я всплескиваю руками. — Мне это нужно. Всё остальное будет слишком болезненным. И тебе это нужно так же сильно, как и мне.

— Нет, Чарли. То, что мне нужно — это ты.

От этих слов я замираю и смотрю на него. Слезы больше не сдержать, они беззвучно катятся по щекам.

Зандер смотрит на них, а потом медленно закрывает глаза. На его лице отражается опустошение, смешанное с покорностью — и поражением.

Он делает шаг вперед, оказывается прямо передо мной и осторожно смахивает мои слезы. Его голос звучит до боли мягко:

— Прости… ты права. Я просто… я не хочу тебя отпускать. — Он судорожно выдыхает. — Но я отпущу. Потому что ты заслуживаешь быть счастливой, Чарли Харт. И я никогда не прощу себе, если стану тем, кто мешает тебе лететь на свободу.

Боже, ну почему он должен быть таким идеальным?

Новые слезы застилают глаза. Я почти готова забрать свои слова назад, броситься к нему в объятия и умолять забрать меня в Лос-Анджелес навсегда. Но я вижу решимость в его чертах и понимаю без слов: он не позволит мне этого сделать, даже если я буду просить. Он не даст мне отказаться от моей мечты. И я… я…

Я люблю его за это.

Я люблю его.

И я должна его отпустить.

Потому что у