В эпоху рассвета современной философии (философии Сартра и Мерло-Понти) философский текст, в качестве теоретического текста, должен был буквально рассказать о том, что такое жизнь, смерть, сексуальность, существует Бог или же нет, что такое свобода, что необходимо делать в рамках политической жизни… и т. д. Если хотите, то присутствует впечатление, что эта разновидность философии более не в ходу, что философия, если она и не испарилась, рассеивается в воздухе. Существует теоретическая работа, которая в определенном смысле не говорит от своего лица. Теория и философская деятельность производятся в различных областях, областях, которые предстают в качестве отделенных друг от друга[444]…

Пожалуй, можно сказать следующее: от Гегеля до Сартра философия была, по сути, попыткой тотализации если не мира и знания, то, по крайней мере, теоретического опыта. И я бы сказал, что если сегодня существует автономная философская деятельность, если может существовать философия, которая не является просто теоретической работой в рамках математики, лингвистики, этнологии или политической экономии, если существует свободная философия, независимая от всех этих дисциплин, то ее, пожалуй, можно определить как деятельность, ставящую диагноз. Она ставит диагноз настоящему; она говорит нам, что есть настоящее; она говорит нам, чем наше настоящее отличается от всех других, то есть от прошлого, и отличается абсолютно. В этом, возможно, и заключается задача философии [445].

Именно такой диагноз, даже обширный анамнез собственного настоящего и своей исследовательской культуры, сын врача Фуко изложил на бумаге в форме «Слов и вещей». Диагноз! Он ни в коем случае не прописывал своему настоящему конкретную терапию! Он не замышлял революционной диеты, не рифмовал quatrains[446] в духе Нострадамуса, не составлял манифеста и не формулировал призыв! Скорее – по крайней мере, именно так он хотел представить это сейчас, – проясняющий диагноз того, что теоретически происходило в его время, а что – нет.

Очевидно, что бюллетень Фуко не всем пришелся по душе и не всем был очевиден. В особенности тем, кто, должно быть, понял, что к ним обращаются напрямую. Это были философы первого послевоенного поколения, Сартр и Мерло-Понти, которых теперь упоминают открыто. Они по-прежнему оставались ведущими фигурами во французском теоретическом поле, и их марксистская деятельность была также известна и очевидна всем в Париже. И войдя в свою привычную, столь самоочевидную манеру, Фуко снова проявил безрассудство (или же это было сделано намеренно?), в ответ на вопрос осмелившись назвать имена:

Не так давно вы сделали аллюзию на Сартра. Вы приветствовали невероятные усилия Жан-Поля Сартра, человека XIX века (как вы выразились), в его попытках мыслить XX век. Также вы говорите, что он был последним марксистом. С того момента Сартр дал вам ответ. Он упрекает структуралистов в конституировании новой идеологии, которая в некотором смысле является последним оплотом, который буржуазия может противопоставить Марксу. Что вы об этом думаете?

Я отвечу вам две вещи. Во-первых, Сартр – человек, который занят деятельностью слишком важной (литературным творчеством, философским творчеством, политикой), чтобы прочитать мою книгу. Он ее не читал. Следовательно, то, что он говорит о ней, не кажется мне очень релевантным. Во-вторых, я сделаю признание. Когда-то я был членом Коммунистической Партии в течение нескольких месяцев или же чуть больше. Я знаю, что тогда Сартр определялся нами в качестве последнего оплота буржуазного империализма, последним камнем здания, в котором… и т. д. Пятнадцать лет спустя видеть эту фразу выходящей из-под пера Сартра я нахожу удивительно забавным…

<…> Сартр упрекает вас, а также других философов, в том, что вы исключаете и презираете историю, это правда?

Этого упрека мне никогда не делал ни один историк. Существует своего рода миф об истории для философов. <…> История для философов является своего рода огромной и обширной непрерывностью… Когда мы касаемся какой-либо из этих крупных тем… одного из этих трех мифов, то тотчас же порядочные люди принимаются кричать о насилии или же покушении на историю. <…> Никто не убивает историю, но покончить с историей для философов – да, этого я хочу совершенно точно[447] [448].

Voilá, вот оно, на кассете! Из собственных уст Фуко: откровенное признание в замысле отцеубийства! Своей книгой он хотел свергнуть Сартра и его последователей, по сути, положить конец их пониманию истории, а значит, и политики!

Пять месяцев в мае.

Под заголовком «Фуко отвечает Сартру» интервью опубликовано в сорок шестом номере выходящего раз в две недели журнала La Quinzaine littéraire (1–15 марта 1968 года): дуэль двух поколений, а точнее, двух пониманий философии: вовлеченность против диагностики, вмешательство против анализа, марксизм против структурализма… Теоретический пирожок на один укус, заполненный начинкой, всего на семи страницах, идеально соответствовал изысканным вкусам столичных арт-журналистов, жаждущих скандалов. Он был у всех на устах с первого дня публикации. Что бы ни думали о Сартре в Латинском квартале, который месяцами гудел от революционных беспорядков и столкновений. Послание Фуко было ясно услышано. Особенно в этом всё более теоретически дифференцированном революционном зоопарке марксистско-сталинско-маоистско-троцкистско-кастристско-советско-анархистских частиц! Кем бы или чем бы ни был этот Мишель Фуко и что бы он ни задумал: он точно не один из нас!

Не улучшило ситуацию и то, что Фуко, которому, как он утверждал, не предоставили окончательную версию интервью для утверждения, опубликовал исправление в следующем номере (15–31 марта 1968 года), подчеркнув, что замечания, в частности о Сартре, были сделаны лишь на полях беседы и, более того, в контексте, о котором он «отдельно сказал», что «ни при каких обстоятельствах они не должны появляться в окончательном тексте» [449]. Конечно, он осознал, какую ошибку он снова совершил от своего имени. И это после более чем полутора лет публичного молчания! Было почти комично, что именно это он затем и включил в свое открытое «исправление»:

Восемнадцать месяцев я сторонился любых комментариев, потому что работал над ответами на вопросы, которые мне задавали, на трудности, с которыми я сталкивался, на возражения, которые выдвигались, в том числе и Сартром. Эта работа скоро будет опубликована, и она не имеет никакого отношения к разговору, который сейчас у вас вышел и который никоим образом не был задуман как ответ кому-либо [450].

Упомянутая работа была не чем иным, как его методологическим трактатом, который он переписывал четыре раза подряд и который он представил издателю под названием «Археология знания» в январе 1968 года. Причем значительная часть его 28-страничного «ответа на вопрос» для журнала Ésprit, по правде говоря, основывалась на слегка видоизмененных отрывках из этой книги.

Именно этот ответ на интервью Фуко планировал и намеревался опубликовать