предлогом. Инженер знает его, они пересекались раньше. Санёк умеет забалтывать, ведь это его главный талант, развитый за полгода тренировок на факультативе. Да, пока ещёне в совершенстве, но даже то, чего он успел добиться, уже позволяет ему манипулировать многими. Пока инженер слушает очередную байку или отвечает на вопрос, Санёк добавляет капли в кружку. Кофе горячий, горький, в нём не почувствуешь вкуса снотворного. Через двадцать минут цель начнёт зевать, а через полчаса заснёт прямо на рабочем месте.

Второй этап: я. К этому моменту я уже покину изолятор. Семён Николаевич наверняка встретит меня в коридоре с торжествующей улыбкой и нравоучением о том, как нехорошо хамить старшим. Я выслушаю, спокойно, без эмоций. Это тоже часть плана. После карцера я должен выглядеть подавленным, осознавшим вину. Никакой агрессии, никакого вызова. Пусть думают, что наказание сработало.

Затем я направляюсь в техническое крыло. Якобы для того, чтобы поговорить с инженером и ответить на его предложение. Это моя легенда, в которой есть доля правды. Он ждёт ответа, он сам назначил сутки. Ну кто же знал, что у меня сдадут нервы и я нахамлю воспитателю. Я всего лишь ребёнок, на которого оказали слишком серьёзное давление.

Дальше, я войду в кабинет. К тому моменту инженер будет крепко спать, «Сомнолекс» — надёжная штука. Я даже представил себе его: голова откинута на спинку кресла или лежит на столе, рядом кружка с остатками кофе. Достав шприц-ручку, я сниму колпачок и… Две дозы, как рассчитала Дашка после того, как изучила медицинские справочники. Первая понизит сахар, но не убьёт. Вторая гарантированно обеспечит гипогликемическую кому, из которой не выходят без немедленной помощи врача.

Игла инъектора слишком тонкая, по этому укол следует делать на открытый участок кожи, и шея подходит лучше всего. Инженер даже не проснётся. А я спокойно уберу шприц-ручку и покину кабинет, закрыв за собой дверь. Потом сразу в столовую или в общагу, на глаза свидетелям. Через час инженеру станет плохо, через два его найдут. Причина смерти: остановка сердца. Инсулин распадётся в крови, снотворное тоже. Никаких следов. Никакой связи со мной. Дашка подчистит все логи.

Я поймал себя на том, что сжимаю пальцы в кулак, и усилием воли заставил руки расслабиться. Не сейчас. Сейчас нужна пустота, спокойствие.

Михалыч как-то сказал: «Перед выходом на ринг ты должен быть пуст. Ни злости, ни страха, ни адреналина. Всё это придёт позже, в нужный момент. А пока — пустота. Потому что она быстрее всего заполняется». Тогда я не понял, что он имел в виду. Мне казалось, что перед боем нужно завести себя, разозлиться, почувствовать ярость. Но Михалыч был прав. Ярость заставляет ошибаться, а на то, чтобы очистить от неё разум, требуется время. Адреналин сужает зрение, лишает периферийного обзора. Страх сковывает мышцы. В бою нужна холодная голова и пустое сердце. Я научился этому на тренировках и теперь собирался применить к жизни.

За дверью прошёл дежурный, и я узнал его по шагам. Это Данилов, тот самый охранник, что уводил меня из кабинета Семёна Николаевича. Тяжёлая поступь, лёгкое шарканье, — он немного приволакивал правую ногу. Его смена заканчивалась через час. Потом ночной дежурный, молодой парень по фамилии Костин, который никогда не заглядывал в камеры без повода. Утро, завтрак, последняя контрольная по биологии. А потом — выход.

Я перебрал в уме лица. Джонсон: первая жертва, первый шаг. Тогда я ещё не понимал, что делаю. Точнее, понимал, но не осознавал до конца. Голодный страус, замазанный датчик, подложка в магнитном замке, — всё это была импровизация, собранная из подручных средств. Я просто хотел выжить и защитить своих. Убийство Джонсона не было хладнокровным расчётом. Это была реакция загнанного зверя.

Викульцев — уже другое. Осознанная операция, многоходовка с информационной войной, слухами, фальшивыми записями. Мы не убили его, мы уничтожили его репутацию, выбили почву из-под ног, заставили совершить ошибку. И когда он напал на меня у входа в общежитие, я был готов. Драка не была случайностью, это был закономерный финал нашего плана. Но в тот момент я этого не понимал. Зато теперь я умнее. Опытнее, если угодно.

Бирин — как инструмент возмездия. Зеркальная травма, исполненная при всём интернате. Я не испытывал к нему ненависти, только холодную необходимость. Он держал Мишку за шею, пусть теперь попробует удержать что-нибудь со сломанной ключицей.

А теперь — инженер. И это не школьный хулиган, не бандит из соседнего общежития. Он взрослый, обученный шпион, который сам пришёл ко мне с предложением, не подозревая, что подписывает себе приговор. Он думал, что вербует мелкого пацана, а на самом деле дал мне повод и возможность, дал мне шанс показать Исаеву, чего я стою. И он умрёт, так и не поняв, что проиграл ещё до начала игры.

Я не испытывал к нему ненависти. Ненависть — эмоция, а они мешают. Он был просто целью. Препятствием, которое нужно убрать, чтобы мои друзья жили, чтобы проект не закрылся, чтобы Исаев не списал нас в расход. Если бы на его месте был кто-то другой, я убрал бы и его. Дело не в личности, а в системе. Мы просто обязаны в неё вписаться, чтобы не вернуться в то дерьмо, из которого выбрались по счастливой случайности. Я не знаю, зачем мы понадобилось «Заслону», но мне нравилось то, что мы от этого получили. И я не собирался это упускать.

Где-то под потолком едва слышно гудела вентиляция. Индикатор на камере мигнул и снова загорелся ровным зелёным. Я дышал медленно, размеренно, как учил себя после тренировок. Вдох — выдох, вдох — выдох… и так тридцать раз подряд, чтобы на выдохе задержать дыхание. Кровь насыщается кислородом, пульс замедляется, а мысли делаются чистыми и прозрачными.

За семь дней изоляции я перечитал план десятки раз. Я знал его наизусть, как таблицу умножения. Поэтому я просто повторял его в голове, снова и снова, пока он не стал частью меня. Шаг первый: Санёк и снотворное. Шаг второй: я и инсулин. Шаг третий: алиби и свидетели. Шаг четвёртый: заметание следов — Дашка чистит логи, Мишка бросает ручку в утилизатор. Шаг пятый: смерть инженера, списанная на естественные причины. Всё.

Я открыл глаза и посмотрел на стену. Она была такой же серой, как и семь дней назад. Такой же пустой. Но теперь я видел в ней не препятствие, а экран, на который можно проецировать будущее.

Завтра я выйду отсюда. Завтра всё решится. А пока можно было