– С диссидентами?

– Да, с московскими. С Галансковым.

– С Галансковым, конечно, я знал Галанскова. Он был приятелем Аидки. И она к нему крайне была неравнодушна. Когда он скончался, мне позвонили в квартиру, где я жил тогда с Инкой. Вот. Она в это время сидела у меня, и я пришел сообщить, что вот, скончался Галансков. Это я помню. Галансков, конечно… Но это было не начало, это был конец 60‑х. А Ентин, нет, он совсем не по прямой линии общался, а по касательной. А касательная линия состояла в обмене валюты, которую он кому-то не тому дал, не тому продал, что-то такое. Его и повязали. И пришили ему еще наркотики… я не помню, в общем, что-то такое ему пришили. А он говорит, так вы хотя бы меня судили вместе с этими, с диссидентами. Э, нет, говорят, за что ты совершил преступление, за то мы тебя и судим. Ну естественно, сволочи. Он химию свою отсидел. С Ентиным любопытно. Он, конечно, талантливый человек, я иногда с ним перезваниваюсь278. Дело в том, что его отец был начальником лагеря. Где-то в Сибири или в Восточном Казахстане. Ну и он считал, что это как бы искупление для него, то, что его посадили. Тех грехов, которые совершил его отец, будучи в этой должности. Он недавно скончался в Израиле, его отец. Ну Ентин, естественно, с ним никаких отношений раньше не поддерживал, а сейчас вот восстановил. Это он сам мне рассказывал, что вот такое было.

– Мы начали говорить про «Первые травы». Они и другие произведения, которые мы не стали включать, довольно модернистские, мне кажется. А в «Фоме» и, может быть, уже в «Крушении очарований» все-таки очень чувствуется, что вы такой анти-символист, наверное. Или нет?

– У меня не было специальных идей по этому поводу. Я просто знал, что надо что-то в таком духе сказать.

– Но вы сами сказали, что с «Фомы» что-то изменилось?

– Нет, не изменилось, я стал просто увереннее и приобрел чувство себя. Если раньше это были такие шалости – ну, там…

Где планетные концы

Затухая догорают

Замок истины зубцы

Старых стен своих вздымает.

Неприступно плесневеет

Ров с водой червеобразной

Страж моста к нему привязан

Алебардою ржавеет

Рядом разный ветер веет

Аксиом и постулатов

И ворота на заплатах.

Ну что тут, казалось бы? Это глупость такая. А вот в «Фоме» я увидел, что что-то сказал существенное. Потом пошли «Четыре поэмы об одном» – важное произведение. Вы заметили: там сначала «Двое», потом идет один Аввакум, потом от одного остается «Одно око», а в конце уже одна «Последняя видимость» – в общем, ничто. И это ничто в «Последней видимости» – важная вещь во всех отношениях. Это было реальное место в Северной Атлантике, я писал об этом в «Воспоминаниях». Там самим ритмом, движением вот этим преподано такое особое чувство.

– «Одно око» – хороший пример ваших особых отношений с Пушкиным.

– Каких?

– Ну, это же аллюзия на «Пророка».

– Разве? Ах да, ритм… Может быть. Но это все неосознанно.

– Правда? Я думал, что это просто цитата. Там вся лирическая ситуация из «Пророка».

– Я об этом как-то не думал, ей-богу.

– Потом, «Монумент» из «Крушений очарований»…

– Это да. Мы потом с Алешей Хвостенко и Сережей Есаяном даже книжку сделали из разных «Памятников», но она так и не вышла.

– А что еще вы можете сказать о поэмах?

– Очень важная поэма – «Смерть Пу-и». Он ведь был дважды императором – редчайший случай. В наше время, наш современник. Он скончался в 1967 году, когда шла Шестидневная война, а до того стал депутатом Всекитайского собрания народных представителей. Не больше и не меньше. Это невозможно себе представить никаким воображением. Потом вышла книга про него – «Последний император» называется, потом его собственное жизнеописание, чуть позже появилось кино. Но они все не ухватывают соли – во-первых, что он был дважды император, и, во-вторых:

Пока не оказался вдруг быстро перемещен русскими к северу:

Угодил-таки на пять лет в каталажку.

Тем не менее все еще может кончиться благополучно.

Так например,

Свидетельством, что в китайском народе

Гуманизм прямо пропорционален его многочисленности

Может служить хотя бы та ступень умиротворения Пу-и

На которой ему вернули Родину

Ну вот так. Там ведь описывается, как он ругался с японским императором на процессе, помните? Я написал «Пу-и» за год до «Пустыни», в 1978 году. А «Пустыня» и, чуть позже, на две недели, написанный «Ручной лев» – это покойный Миша Генделев вынудил меня писать. Он ходил и говорил, что необходимо написать поэму в 600 строк. Давай, говорит, вместе напишем – то есть не вместе, а в соревнование – напишем поэму в 600 строк. Я говорю – а зачем? Для меня этот калибр – вещь важная, потому что я знаю, что если я начну писать, то на 300–350 строках я выдохнусь. Это трудно. Но я так прикинул и сочинил поэму «Пустыня», в которой примерно 600 строк. Недели за две сочинил. А Генделев говорит: «Ни ритма, ни рифмы, ни строфы, ничего нет». Я говорю: «Так тебе строфу надо? Хорошо». Он меня ввел в азарт. И я за две недели на работе, на манжетах, написал «Ручного льва».

– «Ручной лев» совершенно великолепен.

– Ну да, в своем роде. Хотя, конечно, странное явление. Я однажды читал «Ручного льва» в Иерусалиме на людях, и мне удалось вызвать полуулыбку на лице единственного человека, который мог это оценить, потому что он филолог. Там, помните, есть такой момент: «…который образ, верно, укорит того, чей Библ от рифм не угорит».

– Это Омри Ронен – угорит? Он ведь в Венгрии жил.

– В Венгрии, да, в 56‑м. Молодой был совсем. Мы с ним вообще-то… сталкивались. Так все было хорошо. Подшучивали, встречались, хи-хи-ха-ха. Я-то не знал, а потом понял, что это были для него трагические дни. Что его стали выгонять из Иерусалимского университета. Ну уж я не знаю, как это все с точки зрения внешней интриги делалось. Он, видно, был раздражен этим. И как-то тогда мы с ним у Малера279 встретились, что-то говорили, ну и я так говорю: вы тоже вроде как поэт? Просто так трепался. Он как вдруг разозлится, как попрет