прислуги? Рассматривали ли они возможность поужинать в элегантной обстановке как удовольствие или чувствовали себя скованными классовой иерархией, как бы вежливо ее ни обозначали? Ощущали ли они себя желанными гостями или чувствовали себя неуютно из-за близости, предложенной основательницами, чье культурное и классовое превосходство не могло от них укрыться? В других контекстах рассказы представительниц рабочего класса из Женской профсоюзной лиги (The Women’s Trade Union League) и писательницы-иммигрантки Анзии Езерской, которой не нравилось, что хозяйки рекомендовали ей сферу домоводства, хотя она хотела быть писательницей, – позволяют предположить, что женщины рабочего класса часто чувствовали себя не в своей тарелке в обществе предполагаемых покровителей[671].

Хотя исторические документы не содержат отзывов женщин, которые посещали встречи, другие свидетельства указывают на то, что посетители из окрестностей считали Аддамс и Старр дружелюбными, а зачастую и источниками вдохновения. Спустя годы после того, как Хильда Сатт Полачек впервые пришла в Халл-хаус в бытность фабричной работницей, она заметила: «Джейн Аддамс никогда ни к кому не относилась свысока. Она никогда не вела себя как благодетельница. Никогда не заставляла тебя чувствовать, что оказывает тебе милость. Когда она что-то делала для тебя, ты чувствовала, что это она тебе должна или дает взаймы, а позже ты сможешь вернуть долг». Хотя некоторые жители Халл-хауса описывали Аддамс как “беспристрастную” (это было задумано как комплимент), Полачек, которая была еврейкой и боялась пойти на рождественскую вечеринку в поселении, воспринимала ее поддержку как проявление эмпатии. Она вспоминала случай, когда «мисс Аддамс с бесконечным терпением сидела и держала меня за руку. Я знаю, она переживала мои мысли вместе со мной»[672].

Старр, прямолинейная в отличие от сдержанной Аддамс, возможно, казалась представителям рабочего класса более доступной в общении. Абрахам Бисно, профсоюзный лидер и социалист еврейского происхождения, вспоминал свои частные уроки по чтению, письму и арифметике со Старр, которые длились несколько часов в неделю, а также их горячие дискуссии о рабочем движении и политике: «Она была отличным товарищем, очень тонко чувствующим и честным человеком, а также удивительно хорошо воспитанной и верной себе». Этот суровый иммигрант был поражен опытом общения с резидентами 1890-х годов: «Знакомство с людьми из Халл-хауса открыло мне глаза. Люди, которые не принадлежали к нашему классу, интересовались нашей жизнью. Для меня это было в новинку»[673].

Что думали участницы первой читательской группы о романе, предположить еще сложнее, чем представить, что они думали по поводу хозяек дома. Позже Аддамс утверждала, что на совместных чтениях «присутствовала группа молодых женщин, которые с неослабевающим интересом следили за этим замечательным повествованием»[674]. Можем ли мы быть уверены, что это правда? В карманном дневнике Аддамс есть краткие комментарии вроде «хорошо» и «очень приятный вечер с “Ромолой”». Но не все вечера проходили так гладко. Как минимум одну встречу отменили из-за дождя. Однажды пришли только две участницы, в другой раз чтение «Ромолы», похоже, «[не удалось?] из-за “вечера свиданий”[675]»[676]. «Ромола» считается одним из самых сложных произведений Джордж Элиот и описывает события во Флоренции 1490-х годов – время смут, вызванных попытками религиозного реформатора Савонаролы добиться морального возрождения города. Генри Джеймс назвал «Ромолу» «великолепным мавзолеем», а другой рецензент заметил: «“Ромолу” нельзя назвать занимательным романом: она требует пристального внимания, и это ни в коем случае не легкое чтение»[677]. Насыщенный философскими рассуждениями и деталями политических интриг роман сильно отличается от популярных книг Лоры Джин Либби, которые предпочитали женщины из рабочего класса. «Ромола» описывает неудачный брак, из которого героиня сбегает, чтобы посвятить свою жизнь служению людям. Таким образом, роман нарушает представление о традиционном счастливом финале, которого ожидают неискушенные читательницы. Это не то произведение, которое женщины из окрестных районов выбрали бы сами, – скорее всего, они никогда о нем не слышали.

Тем не менее сложность и новизна сюжета не мешали получать от чтения удовольствие. Даже если посетительницы никогда раньше не слушали длинных, а тем более сложных романов, они вполне могли откликнуться на захватывающий сюжет с душераздирающими поворотами, включая предательства, супружеские измены и сожжение на костре (должно быть, Старр умело пропускала и пересказывала некоторые моменты). Более того, независимо от изначального уровня интереса и понимания, слушатели находились в присутствии яркой личности и драматического чтеца: личность Старр вызывала мощный эмоциональный отклик, который запомнился некоторым из ее учениц на всю жизнь. Шотландская иммигрантка, активная участница Женского клуба, вспоминая свои встречи со Старр сначала на занятиях по Шекспиру («Я весь вечер чувствовала, что должна найти способ услышать вас снова»), а затем на занятиях по Браунингу, заметила: «Моя жизнь выглядела бы очень скудной, если бы из нее вычеркнули воспоминания о вечерах, проведенных с вами»[678].

Независимо от того, что слушатели думали о «Ромоле», маловероятно, что их реакция зависела исключительно от того, понравился ли им сюжет романа. Учитывая изысканный ужин, непривычную обстановку и внимание двух женщин из другого социального слоя, одна из которых была блестящим оратором, – не говоря уже о возможности провести вечер вне дома в компании друзей, – встречи, посвященные «Ромоле», могли запомниться гостьям, хоть и не обязательно по тем причинам, которые предполагали организаторы. Молодые женщины вполне могли наслаждаться атмосферой, помимо того удовольствия, которое они получали от романа, – примерно как Джесси Гамильтон получала удовольствие от семейных чтений «Французской революции» (The French Revolution), хотя Карлейль не особенно ее впечатлял.

Даже если выбор «Ромолы» казался странным молодым гостьям, само по себе чтение этого знакового произведения, как и ритуал встреч, укрепляли связь между двумя женщинами, которые задумали этот «непроверенный эксперимент». Для Аддамс способность героини оставить неудачный брак и посвятить себя помощи бедным и больным в городе, охваченном эпидемией, перекликалась с ее собственными попытками выйти за рамки семейных обязательств. Как и Ромола, она нашла «высшее счастье» в том, чтобы отдать приоритет нуждам людей, основав Халл-хаус.

Эксперимент с «Ромолой» нашел свое продолжение в образовательной программе для взрослых в поселении. Курсы дополнительного образования при колледже, где преподавали в основном выпускники или студенты колледжей, начали работу осенью 1891 года. Эта программа предшествовала запуску аналогичной программы Чикагского университета, которая стартовала через год. Основное внимание в ней уделялось гуманитарным наукам, а не предметам, полезным для профессиональной подготовки, которые предлагались в вечерних и бизнес-школах[679]. За 50 центов студент мог пройти десятинедельный курс с волонтером, который мог быть как недавним выпускником, так и профессором Чикагского университета. Занятия по культуре оказались популярными, привлекая около 200–250 студентов за семестр[680]. К зимнему семестру 1894 года было предложено семь литературных курсов, включая две читательские группы: одна по «Одиссее» под руководством