имеет значение. Кем ты стал перед Богом? Какой выбор сделал? Каким смыслом наполнил отмеренное время жизни?

Что ж, действительно, если стул сломан, но ты знаешь, что его можно починить, трагедии нет. Особенно когда он уже отремонтирован и стоит как новенький… Но Ванда не стул. Это уникальная, единственная в своем роде вселенная, жестоко прерванная на полуслове.

Даже Христос плакал у гроба Лазаря, хотя знал, что через несколько минут воскресит его. «Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих», – сказано в Библии. Чему тут радоваться, если это уродливое прерывание Его же дара жизни, насилие над замыслом Божьим, вторжение дьявольского хаоса в стройный лад творения? Вот почему насильственное прекращение жизни даже одного разумного существа оставляет на душе тяжелый отпечаток. Незаживающую рану.

А когда насильственно погибших так много и произошло все так быстро, душа не может не быть подавленной, раздавленной. Горе наваливается тяжелым, тупым прессом, всей горечью и безысходностью, и даже поговорить не с кем, выговориться… Только я и ужас. От которого не уйти, не отгородиться, не стереть из памяти…

И вдруг, словно отзвук из прошлых времен с поучениями Гемелла, мне в голову пришла мысль: «Ты говоришь, тебе не с кем общаться. Почему бы не общаться с Богом?»

Я не слышал его голоса у себя в голове. Эта мысль пришла как идея о том, что сказал бы сейчас Гемелл, будь он жив.

И я задумался.

Я могу и дальше лежать здесь, жалеть себя и сокрушаться о том, чего нельзя изменить, все больше чувствуя тяжесть произошедшей катастрофы и утопая в горе.

А могу встать и излить все это Богу. Отправить Ему всю свою боль и скорбь. Пусть Он не ответит, но по крайней мере выслушает.

Поднявшись, я уставился на вырезанный мною крест. Хотелось молиться, но слова не шли. Вспомнились советы Гемелла читать Псалтирь. Я пренебрегал ими, говоря: «Ну какое отношение переживания и просьбы древнего земного царя, жившего тысячи лет назад, могут иметь к моей ситуации?» Но теперь спорить было не с кем. И ничего другого в голову не приходило. Так что я взял планшет, включил, нашел Псалтирь и ткнул наугад в список псалмов: 58-й. Мой язык нехотя задвигался, произнося слова:

«Избавь меня, Боже, от врагов моих и от восстающих на меня освободи меня.

Избавь меня от совершающих беззаконие и от мужей кровожадных спаси меня.

Ибо вот, они уловили душу мою: напали на меня сильные…»

С каждой строчкой я чувствовал все большее изумление. Это же про меня! Да, именно это сейчас со мной происходит! Именно это мне нужно! Я продолжил:

«Но Ты, Господи, посмеешься над ними… Крепость мою чрез Тебя я сохраню, ибо Ты, Боже, заступник мой.

Бог мой милостью Своею поспешит ко мне. Бог мой явит мне ее на врагах моих.

Я же воспою силу Твою и скоро возрадуюсь о милости Твоей, ибо Ты был защитником моим и прибежищем моим в день скорби моей».

Остановившись, я вернулся к самой первой строчке. Она была написана курсивом, и я поначалу пропустил ее. Там говорилось об обстоятельствах написания псалма: «Когда Саул послал стеречь дом Давида, чтобы убить его».

Значит, Давид написал это, когда за ним охотился человек, чья сила несравнимо превосходила его собственную. Давид был тогда простолюдином, а Саул – царем. Это я помнил. И как же он мог говорить с такой уверенностью, что Бог поможет ему? И Бог ведь действительно помог. Но… как Давид мог знать?

Я посмотрел еще раз на строки псалма и увидел: «Напали на меня сильные, не за беззаконие мое и не за грех мой, Господи! Не совершая беззакония, я жил право; восстань на помощь мне и воззри!»

Вот что давало Давиду уверенность в помощи Божией. И вот почему ее нет у меня. Увы, я не могу сказать того же. Я жил неправо и совершал беззакония. Более того, именно мое беззаконие, мое безрассудство и горделивая самонадеянность открыли путь для всего зла, что принес нам Хозяин. Я призвал его, когда решил присвоить и начал использовать артефакты, украденные из чужого бункера после того, как мы убили тамошнего Смотрителя…

Но ведь в жизни Давида тоже были грехи, тяжелые и темные. Потом, когда он уже сам стал царем… Вернувшись к списку псалмов, я ткнул еще в один: 37-й.

«Господи! Не в ярости Твоей обличай меня и не во гневе Твоем наказывай меня.

Ибо беззакония мои превысили голову мою, подобно тяжелому бремени отяготели на мне. Пострадал я и согнулся до конца, весь день в печали ходил».

Да! Вот это уже ближе. Это про меня!

«Сердце мое смущено, оставила меня сила моя, и свет очей моих – и того нет у меня.

Я сказал: „Пусть не торжествуют надо мною враги мои“, – ибо когда колебались ноги мои, они величались надо мною.

Впрочем, я на раны готов, и болезнь моя – предо мною всегда.

Ибо о беззаконии моем я буду говорить и буду беспокоиться о грехе моем.

Не оставь меня, Господи, Боже мой, не отступи от меня!

Поспеши на помощь мне, Господи спасения моего».

После того как Давид согрешил, у него уже не было прежней уверенности в том, что Бог спасет его. Грех лишает дерзновения в молитве, делает ее слабой. Но все же у него оставалась надежда!

Я продолжал читать псалмы один за другим, и подходящее к моей ситуации, и неподходящее. Читал долго и в какой-то момент почувствовал, что боль и тяжесть на душе уходят. Не до конца, не полностью, но они уступают место новому чувству – надежде. Мне казалось, что в прошлые дни я все же не потерял ее, но то, что я считал надеждой, было скорее просто упрямством. Теперь же я ощутил в груди настоящую надежду, несущую спокойствие и уверенность. Потому что она была направлена не в пустоту с пожеланием «чтобы все было хорошо», а на Того, Чья воля – закон для пространства и времени и Кто действительно может обернуть ко благу даже самые ужасные события.

Закончив читать, я поднял глаза на крест, и теперь у меня нашлись мои собственные слова. Опустившись на колени, я дал им жизнь:

– Господи, я не знаю Твоего замысла. Тысячи людей погибли сегодня, и каждый из них был лучше меня. Может быть, Ты счел, что мы заслуживаем горького урока – поражения, порабощения, смерти… Я не спорю с этим. Мы не святые, и что бы