ухитрился получить полный набор доступных нижнему чину наград. Вот уж точно — грудь в крестах.

Фельдфебель, правда, тут же испортил момент триумфа, подойдя ко мне и ткнув меня в грудь пальцем.

— Капрал Гусев! — хмыкнул он. — Не смотри, что галуном обзавёлся, спуску всё равно не дам. Спрашивать буду как должно, понял? И не только за тебя, а ещё и за капральство!

— Так точно, господин фельдфебель, понял! — ответил я.

С капральством вот не всё было ясно. В нашей роте было четыре капральства, и вакантных мест попросту не было, так что не совсем понятно было, за какое капральство мне придётся отвечать. Иваныч, хоть и стар, на пенсию пока не собирался. Большим начальникам на это было наплевать с высокой колокольни, это всё осталось на откуп Далевскому.

Вечером, впрочем, всё прояснилось. Ротный писарь внёс меня в списки, вывел скрипучим пером «капралъ Василий Гусевъ» на том же месте, где я и значился. Значит, останусь в своей артели.

Артель встретила эту новость так, словно это их самих произвели в унтер-офицеры.

— Ну всё, братцы, пропали мы… Начнёт нас Васька по артикулу гонять, шапку перед унтер-офицером ломать придётся… — наигранно вздохнул Сенька.

— А ну, отставить разговорчики! — рыкнул я своим самым страшным голосом, и Сенька первым заржал во весь голос, а потом и все остальные.

— А мне теперь Прошка двугривенный должен! — заявил Никифор. — Я с ним ещё в Мемеле поспорил, что тебя в чине повысят, а он говорил, что опять выпорют!

Я рассмеялся, но мысленно зарубку себе поставил. Недоброжелателей у меня тоже хватает, и кое-кому столь быстрый взлёт может показаться нечестным. Так что палки в колёса будут совать со всем усердием обиженных и оскорблённых.

Трифон вместо поздравления хлопнул меня по плечу, широко улыбаясь, и мне стоило огромных усилий просто удержать равновесие. Григорий прищурился, улыбнулся и кивнул, мол, не зазнавайся. Кирилл вслух посчитал капральскую прибавку к жалованию, количество новых обязанностей и покачал головой, мол, никакого прибытка, одна морока.

Иваныч подошёл последним. Пригладил усы, пряча в них усмешку.

— Что же вы, господин капрал, галуны-то не пришили себе ещё? Нарушаете форму одежды? — ехидно поинтересовался он.

— Нарушаю, господин капрал, нету галунов, — признался я.

— Ну ничего, купишь, — ухмыльнулся он.

А я уже раскатал губу, что он отдаст мне из своих запасов. Или что его произвели в сержанты и он отдаст мне свои старые, как это практиковалось у нас на срочке, когда тряпочные погоны переходили по наследству от одного к другому.

— Богато живём, два капрала в одной артели, — усаживаясь к костру, произнёс Иваныч. — Ровня, выходит…

— Да какая ровня, Тимофей Иваныч, — честно сказал я. — Ты же капралом был, когда я ещё пелёнки пачкал.

— По чину ровня, а опыт наживёшь, — махнул он рукой. — Галуны с умом носи, с честью. Да смотри нос не задирай, хотя… Ты и сам знаешь, Василий Петрович.

Петрович… Опять это отчество, будь оно неладно. У костров уже опять шептались. Кое-что даже удалось подслушать ненароком, когда я проходил мимо чужого костра ночью.

— … поротый же он! А таких и благодарностью-то обходят, а тут в капралы, р-раз, и на тебе! Неспроста, понял? — жарко шептал чей-то голос в темноте. — Соображать надо. Петрович же он, не Путятич. Про Румянцева, вон, не зря тоже болтают, чьих он кровей, и государыня ему благоволит, а как брату единокровному не благоволить? Порода-то издали видна будет, сразу…

Я прошёл мимо, не сбавляя шага и не поворачивая головы. Слух, притихший было после Мемеля, теперь снова пополз, с новой силой, понятно почему. Новый чин, и даже не ефрейторский, а сразу капральский — это тебе не фунт изюму. Всё сходилось к одному, и стройную теорию, родившуюся из солдатских слухов, не разрушить уже было ничем. Я и не пытался, буду опровергать — будет только хуже. Так что я игнорировал сплетни, не забывая, впрочем, и о том, что Тайная канцелярия тоже может заинтересоваться этим слухом. Всерьёз. И спрашивать там будут на дыбе, и никакие галуны не спасут.

Эту ночь я тоже лежал без сна. Лежал и думал, тиская в кулаке ладанку с запрятанными там бумагами. Девяностый псалом, написанный по слогам, и кое-что гораздо более опасное. Выписки с доказательствами казнокрадства в роте. Пускать эти выписки в ход… Нет, рано, совершенно точно рано, толку не будет. Пусть даже я уже не бесправный рядовой, но недалеко от него ушёл, и моё слово против офицерского ничего не стоит.

Бумага терпит всё, и ждать умеет, значит, и я подожду. Никодим, земля ему пухом, прикрывал меня даже с того света, его ладанка хранила секрет лучше любого тайника. Никому и в голову не придёт залезать в солдатскую ладанку.

Армия же стояла неподалёку от Гросс-Егерсдорфа. День, другой, третий. Хоронили мертвецов, свозили раненых, в лазаретах, сказывали, началась ещё одна эпидемия, на этот раз оспа. А у солдатских костров болтали про Кенигсберг. Дорога на столицу Пруссии открыта, Левальд побит, нужно только поднажать, и вся Восточная Пруссия упадёт нам в руки, точно спелое яблоко, но… Армия стояла.

На шестой день тронулись, вперёд, к Велау, в обход, и все повеселели, наконец-то идём добивать, но Левальд боя не принял, снялся и отошёл, а мы ещё день шли по следу тяжёлой неповоротливой колонной.

А потом пришёл приказ.

Армия поворачивала, обратно за Прегель и дальше к Неману, к магазинам. Слово «отступление» в приказе не звучало, но по сути всё это и было отступлением. Орки не отступают, они атакуют в противоположном направлении.

Роты гудели, как разворошённый улей. Побили, мол, пруссака, а теперь драпаем. Генералы опять лево-право перепутали, и всё в таком духе.

— Разговорчики отставить! — рычал Климов, но было видно, что он и сам растерян.

Некоторые даже надеялись, что наверху образумятся, прикажут повернуть на Кенигсберг. Не образумились.

Я в эти разговоры не встревал, но и не пресекал, молча шагал по пыльным прусским дорогам, ощущая на себе, как победа превращается в стратегическое поражение. Я знал, что всё этим кончится, но всё равно мне было не по себе. Это странное отступление, формально обусловленное начинающимся голодом и проблемами с логистикой, на самом деле было результатом дворцовых интриг, и про такое я не желал говорить даже с самыми близкими.

Сказывали, государыня больна, совсем плоха, и вот-вот отойдёт, а значит, престол унаследует Карл Петер Ульрих Гольштейн-Готторпский, он же — будущий император Пётр III, а если захватим Пруссию сейчас, на которую наследник едва ли не молится, можно серьёзно навредить своему положению. Вот