Во-первых, труп можно вынести из дому и тайно схоронить где-нибудь в лесу. Во-вторых, если бы им надо было скрыть труп, они так и сделали бы и не стали бы устраивать эту кутерьму с «поминками», о которых требовалось оповестить весь белый свет.

Что еще может быть?

Предположим…

Высик остановился, осененный внезапной догадкой.

Предположим, им надо было скрыть не что-то, что в доме есть, а что-то, чего в доме нет! Что-то такое, что все считали бы потом погибшим вместе с домом — а на самом деле это «что-то» осталось бы в руках банды целехоньким!

Генералу Кандагарову нужен был в этом доме труп Клепикова…

А еще — кубик урана!

Но чтобы догадаться, какой металл попал к ним в руки, и, больше того, догадаться, что за границей этот металл можно продать за огромные деньги, бандиты должны и высшее образование иметь, и быть семи пядей во лбу!

А таковыми качествами никто в банде Сеньки Кривого не обладал. Звериная хитрость имелась, это да. Но чтобы… Высик не то что пообразованнее бандитов, но кругозор у него, во всяком случае, малость пошире, однако и он не опознал бы уран и о многом другом не имел бы понятия, если бы не стечение обстоятельств, просветившее его по крохам за эти дни…

Высик рассеянно мотнул головой. Нет, не складывается, опять не складывается.

— Что бодаешься, начальник?

В задумчивости Высик и не заметил, как ноги сами привели его к водочному ларьку и что он мотнул головой у самого окошка, перед носом у ларечницы.

— Ненужные мысли вытряхиваю, — сказал Высик. — Сделай-ка мне стакан.

Он хватанул стакан водки, размял папиросу и закурил не спеша, чувствуя, как в голове воцаряется приятное легкое жужжание вроде жужжания высоковольтных проводов — путей перемещения из пункта А в пункт Б миллионов и миллиардов крохотных электрических пчел, укус которых смертелен, но мед которых — золотой свет, развеивающий любую ночь. И особое поле возникает вокруг этих проводов, чуть не лопающихся от немыслимого напряжения…

Примерно такие же пчелы кружились сейчас в голове Выси-ка. Он почувствовал, что вокруг будто зажигается золотой свет, и все спутанные мысли в этом свете обретают узнаваемость и ясность.

— Надо же… — бормотал он, поднимаясь по лестнице к себе на второй этаж и отпирая дверь кабинета. — Надо же… Ну и ну…

Войдя в кабинет, Высик направился к своему столу.

— Дверь запри, лейтенант, — сказал знакомый голос.

Не говоря ни слова, Высик запер дверь на ключ и повернулся к Казбеку, вышедшему из-за шкафа.

— Молодец! И как ты сумел просочиться среди бела дня?

— Обижаешь, начальник! — усмехнулся Казбек, демонстрируя все свои золотые зубы. — Подумал, надо срочно повидаться после всего случившегося.

— Это верно, — сказал Высик. — От Шалого никаких вестей?

— Никаких. А у нас надвигаются события…

— Сберкасса?

— Да. Согласился я ее брать, дал согласие за себя и за Шалого. Налет — через два дня.

— Шалый должен успеть вернуться.

— Успеет, куда он денется… Кстати, тебя не подозревают?

— Нет, с чего бы им?

— А Петрусь вас раскусил.

— Откуда знаешь, лейтенант?

Высик коротко рассказал ему о разговоре с Люськой и о прочем, случившемся с того времени, как они виделись. Казбек покачал головой. Догадки Высика о последних годах Петруся здорово его впечатлили. Да и многое другое тоже. Но прежде всего он задумался, как Петрусь просек, что они с Шалым пожаловали к Кривому не с добром.

— Значит, мы какую-то промашку все-таки допустили, лейтенант, которую все остальные, по неопытности, не заметили, а Петрусь прочитал. Поглядели на Кривого не так, или что. Зря он списывал на всякое там ясновидение, это в нем сработала воровская интуиция, знание, как в воровском мире ведутся дела. Хорошо, если он только Люське обмолвился. И хорошо, коли она не стала трезвонить об этом другим, доперло до нее, что это может быть и ее смерть… Так?

— Выходит, так, — согласился Высик. — Похоже, Петрусь решил, что вы пожаловали от большого воровского кагала приводить в исполнение приговор, который сходка паханов вынесла Кривому за какие-то его грехи против воровского закона.

— Что же еще он мог решить? — Казбек пренебрежительно пожал плечами. — Спекся, значит. Ну, пусть земля ему будет пухом. А насчет этого взрыва… Оголтелые ребята. Я не знал точно, что они затевают, и даже о смерти Петруся не знал. О чужих делах спрашивать не принято, а сами рассказать не удосужились… Лузга, правда, обмолвился, что они хотят здесь всех встряхнуть, чтобы навести милицию на ложный след и чтобы их искали тут, пока они будут разбираться с этой самой сберкассой в другом районе…

— Только и всего? — Высик хмурился.

— А что еще?

— У этого взрыва была и какая-то другая цель. А вот какая — никак не расшифрую.

— Какая-то другая цель проглядывает, — согласился Казбек. — Ради одного удовольствия посеять смуту среди легавых такую заварушку затевать не стали бы. У тебя есть какие-нибудь прикидки, лейтенант?

— Прикидка одна. Они очень хотели, чтобы все поверили, будто вместе с этим домом сгинуло что-то важное… Какая-то вещь, которую все ищут. И при этом, возможно, они предполагали, что искать эту вещь пожалуют важные люди из Москвы. Пыль в глаза хотели пустить им, а не нам.

— Что же такое могло оказаться у них в руках? — задумался Казбек. — Этот кубик урана, из-за которого генералы каждый камень готовы переворотить?

— Говорю же, не знаю! — с досадой отозвался Высик. — И не может это быть кубик урана. По многим статьям. И прежде всего потому, что я знаю, где этот кубик находится.

— Да ну! И где же он?

— А вот этого я тебе не скажу, — ухмыльнулся Высик. — Другая идея у меня светит. Им осталось, по наследству от Петруся, что-то такое, что Петрусь уволок из зоны, где ведутся ядерные исследования.

— Что ж он мог уволочь, кроме самого себя?

— Не знаю! Так что ты каждое слово лови, каждую обмолвку. Любая мелочь может подсказать ответ.

— Это уж обязательно. А теперь самое главное. Исчезаю я на эти сутки. В подполье, так сказать, ухожу, в главное бандитское логово. Появлюсь только для того, чтобы встретить Шалого и увести его с собой. Поэтому увидимся завтра ночью, а потом уж до… до большой потехи.

— Ты уже знаешь, где это логово?

— Как же, был. Торговались до хрипоты. Я им цену заломил — пятьдесят процентов добычи, на себя и на Шалого. Ох, препирались! Ты бы повеселился, если бы слышал. Думаю, перед делом на тридцати процентах сойдемся. Но пока идет торг, я волен показывать нрав. Этим