что-то говорил мне дядя Алеша, смеялся, хлопал по плечу, после поставил и закрепил стаксель, легко ходя по гнущейся площадке и передав мне перед этим, что-то объясняя, руль.

Мы скользили, все более явно шуршала пузырьками за кормой вода, а мы шли почти в полный ветер (это он крикнул), мягко забираясь на небольшую волну и легко соскальзывая с нее.

Я не отворачивался, не смотрел на берег, что-то говорил дядя Алеша о доводке судна — я не слышал.

Мне было спокойно и ровно, и вместе с тем чуточку жутко внутри, и какой-то едва ощутимый комочек в горле, ма-аленький такой; я уставился на пустой горизонт («Забыли разбить шампанское, — подумал я вдруг, — даже не брали его»), выскочила на секундочку из воды рыбка, балда этакая…

— Что? — спросил я то ли у дяди Алеши, то ли у этой дурехи-рыбки, не слушая ответ. Команды дяди Алеши я угадывал скорее кожей и то выбирал, то потравливал шкот, вдруг осознав, что я мурлыкаю «Песню без слов», вернее, «Хороша ли для вас эта песня без слов?», мамы Ритину песню. Или и папину, и мою? Это вроде не имело значения.

Большая волна с рваным гребнем умудрилась прыгнуть именно нам навстречу и, разбившись о левый поплавок катамарана, обдала меня солеными брызгами.

Я закрыл глаза.