Вот и получалось, что все три дороги на этом страшном распутье сулили гибель, но две из них – гибель без Влады.

И слова Наташи словно бы воззвали: «В клинику! Срочно! Блокировать пусть не инстинкт размножения, так хоть носителей его! Попытаться таким вот уродливым способом отодвинуть неизбежное… или, по крайней мере, не быть его непосредственной причиной!» И Стас выбрал третью дорогу.

Итак, он отправился в Калифорнию – и странные там у них сложились отношения.

Поползновения Стаса арендовать коттедж вблизи Наташиного, она отмела коротким: «Что за чушь?!» и после недолгой паузы назвала его долю расходов на совместное житье-бытье.

Недели через полторы появилась на пороге спальни Стаса и спросила: «Глупо то, что я пришла или то, что не приходила раньше?»

Ответом были протянутые к ней руки.

Но приходила потом далеко не каждую ночь, а он ни разу ее не позвал. И к ней в спальню ни разу не зашел, и в поведении его ясно читалось, что ничем себя не связывает.

А в Наташином поведении что читалось? Да ничего! Во всяком случае, Стас не давал себе труда читать.

Хотя был ей безмерно благодарен – в основном, за то, что почти во всем была Владе противоположна.

Во-первых, высокая, казавшаяся бестелесной – и только, когда обнажалась, видно было, что все женское у нее имеется, просто одежда подбиралась так, чтобы это наличие казалось отсутствием. Стас, правда, помнил, что в Праге Наташа по части обтягивания фигуры перещеголяла Владу, которая постоянно, по крайней мере, в присутствии мужа-жениха-любовника-друга, демонстрировала миру, что она хоть и дворняга, но все же не случайно приманила сенбернаровской стати кобеля. Однако следует уточнить: обтягивающие туалеты продемонстрированы были Наташей «на работе», с которой полгода как навеки распрощалась.

Потому же ни тени макияжа, а Влада нигде не появлялась без него – и, опять же будем справедливы, научилась делать себя запоминающейся.

В-третьих, у Наташи – анемичность везде, кроме постели, где, каждый раз неожиданно, появлялась редкостная взрывчатость. Во все же остальное время была вялой. «Надоело прикидываться энергичной и собранной», – говорила она, и Стас понимал, как тяжело ей давалось положение постоянной спутницы суетливого олигарха. А уж во время купаний в океане слабые шевеления Наташиных рук, вкупе с очень длинными, высветленными волосами, вообще делали ее похожей на испускающую дух русалку. Хотя, кто знает, так ли уходят русалки в мир иной? прощаются ли с жизнью, носимые волнами, когда лишь слабая дрожь хвоста дает понять подругам, что пришла пора погружать тело в неведомые глубины?

О переполненных энергией стремительных движениях Влады говорилось неоднократно, – но что она вытворяла в воде! В гидрокостюме, шапочке и очках, с прищепкой на носу, подобной перископу подводной лодки, она и вся была похожа на ту самую лодку, причем примятые плотной блестящей тканью выпуклости напрочь переставали быть приятны мужскому глазу и даже представлялись угрожающими, как готовый приступить к разрушению боезапас. К нему же следовало отнести литые бедра, а также икроножные мышцы, напоминавшие кегли в боулинге.

Но это все о контурах и формах, а непрерывные перемещения Влады в воде необходимо воспеть особо: метров двести бурного кроля, затем молниеносный разворот к Стасу, который своим размеренным стилем брасс-топор одолевал к тому времени метров сорок, не более. Приближалась к нему энергичнейшим «дельфином», неукротимая, как возмездие; но лишь только Стас в нескольких метрах от себя видел радостно улыбающуюся ему физиономию, как тут же понимал, что в очередной раз удостоен награды, – пусть в шапочке, в устрашающих очках и с прищепкой на носу, однако все равно награды.

– Не устал?! – спрашивала она.

– Устал, – сетовал он.

– Отдохни! – требовала Влада. – Ляг на спину и дыши глубже!

Стас так и делал, а она скользила вокруг него брассом столь стремительным, что оставалось лишь вздыхать завистливо, представляя, как сам он выглядит со стороны, совершая вроде бы такие же движения; когда же объема легких на вздохи нужной глубины начинало не хватать, ухитрялся сдернуть с нее шапочку, попутно цепляя и очки, и прищепку.

– Дурак! – сердилась она, – Опять за всем нырять! Когда ребячиться перестанешь?!

Впрочем, ему-то слышалось: «Попробуй только перестань!»

Жизнь в коттедже на берегу океана не была упорядоченной; в их времяпровождение не было ни ритуальных трапез, ни обязательного совместного высиживания у камина, растапливаемого, когда требовалось хоть как-то согреть изнутри продуваемый ураганным ветром дом… Просто как-то само собою получалось, что, сталкиваясь где-то, они долго потом не расходились по своим углам: он рассуждал, разглагольствовал, иногда витийствовал, – она благодарно слушала, изредка вставляя фразы, всегда короткие и очень точные.

Нет, никаких ритуалов, разве только ее стихи, всегда из восьми строк, которые она читала раз в месяц, так их и объявляя: «Июньское!» «Июльское!» – да и то, слышались в них отголоски не здешней, не калифорнийской, а тамошней еще, уже прожитой ими жизни.

Особенно ему запомнилось «Августовское»:

В августе зреют арбузы и дыни,

А виноград набирает глюкозу.

В августе – с древних времен и поныне –

Реже бушуют уставшие грозы.

Вслед за листвою надежды поникли,

Вслед за полями тревоги уснули…

В августе я тебя тихо окликну

И поцелую. Нежней, чем в июле.

А ее волосы были предметом его неустанных любований: регулярно осветляемые, они все же намекали на природную свою черноту, – так в самых бодрых речах любого политика неизменно чувствуется усталость от вранья. И поражали в Наташиных волосах густота и пышность: ниспадая гладким ровным потоком по всей ширине спины, они, казалось, готовы были укутать еще и плечи, и грудь – подобно шали, без малейшего просвета.

Нечто очень прихотливое представлялось Стасу, когда он смотрел на это богатство: у окна высокой башни – заточённая в ней принцесса; у подножия – распевающий балладу менестрель. И вдруг, тронутая его пением, она распускает косу, бесконечными кругами венчающую ее голову, и волосы струятся вниз, скрывая под благородной серебристостью потемневшую от времени стену – и менестрель так ясно, так благодатно ясно понимает, что ни черта не понимает: ни зачем он здесь, у этой башни, ни зачем поет томящейся в ней принцессе, когда петь, точнее рассуждать о философии, литературе и жизни, ему положено совсем для другой, не-принцессы, скрывшейся от него в не столь романтическом заточении.

Предрождественская суматоха излечила, казалось, Стаса от воспоминаний о Владе; ему уже казалось, что он не скучает по ней, а всего лишь остаточно «поскучивает»… Может быть, так оно и было, только когда перед Новым годом она позвонила и прокричала, что бабушка свалилась в приступе невесть откуда взявшейся эпилепсии под колеса не успевшего затормозить «Ленд Крузера», он даже не