Вспомнилось, как в Зеркальном с костяшками Мурки в такую же игру играли. Эх, хорошо было с ним. Хоть и жмур. Будь человеком, может, и сдружились бы.

— Будь проклято все колдовство!..

Бросил я со злости не глядя палку, и улетела та в болото. Чудень — сразу за ней.

— Стой, оставь! Не лезь в болото поганое! — крикнул я ему, а его опасения мои только раззадорили. Вот глупый, все равно что сын мой, видит опасность и храбриться на людях пытается.

Долго не возвращался он. Пошел я за ним по смрадной липкой мерзости. Вижу — лает. Застряла палка в расщелине. Сунул руку и, немного повозившись, достал. И, словно молнией, в голову вдарило воспоминание, как меч черный, солнечный свет не отражающий, достал из болота этого. Как угостил его кровью своей. И как меч этот затем в бою с Проклятым царем на зов мой откликнулся: я только волею своей заставил его в руке оказаться. С помощью чуда того спас я Марфу и Проклятого убил.

Не скрывая страха, выставил руку ладонью кверху и сказал:

— Приди!

…

— Меч!

…

— Колдую!

Замер, прислушиваясь.

— У-у?

И снова тишина.

— Думаю, тут нужно правильное словцо подобрать. Ко мне — оружие!

…

— Явись, нечистая сила!

…

— Ыть!

…

— У-у?

Ничего.

— Что-то я делаю не так. А может, и не было его? Чудень, ты видел у меня меч?

Тот не ответил: уставился на дом и тихонько зарычал.

— Чудень?

Он пригнулся и напряг лапы. Я видел это не раз и быстро понял, что Чудень чувствует намерения живых существ. Чувствует, когда приближается нечто недоброе.

Мы быстро пошли в сторону дома. Оружия при мне никакого не было, поэтому пришлось сжать в руке палку, что бросал зверю.

Мы вышли с болота и аккуратно обошли дом. Некто сидел на крыльце, на деревянных ступеньках. Лица его я не видел, но смог узнать его доспехи — мои, царские. Я убрал палку.

— Еремей?

— Помнишь, ты говорил, что истинный шрам, такой, как сотня твоих, можно лишь заслужить? Что шрам, полученный в битве за святое дело, — это…

— Метка, оставленная Создателем только избранным воинам, — продолжил я мысль.

— Знак его любви. Как думаешь, теперь Он любит меня?

Еремей поднял на меня глаза. Я обошел его и оглядел всего как есть: латы были искорежены, смяты битвой — возможно, не одной, а лицо теперь наискосок пересекал ровный шрам. Шрам, изуродовавший лицо самого красивого жениха в Солнцеграде.

— Вижу, и слухи о монстре, помеси кабана, быка и волка, не врут. — Он кивнул на Чуденя. — Полезен в хозяйстве зверюга?

Я кивнул. Утаивать его не было смысла, поэтому я размножил слух о странной скотине, что завел на болоте.

— Я рад, что у тебя все хорошо, отец. А я вот — вернулся из похода. Если ты помнишь, мы выступили против южных горных народов. Варваров. — Он усмехнулся.

— А где войско твое?

— Возвращается в столицу. То, что от него осталось.

— …то, что осталось? — переспросил я.

— Горные варвары оказались не племенами с копьями да камнями. — Он встал и с трудом выпрямился. Битвы изнурили его, но Еремей Пламенное Сердце был из лучших моих воинов, даже без богатырской крови. — И оказалось, что их там много больше, чем я ожидал…

— Что произошло?

— Мы проиграли, — ответил он не сразу. Это был второй раз, когда я увидел на его лице слезы. Я знал, чего стоило ему произнести такое перед отцом, к величию которого он стремился с первого шага.

— Что… — Я сглотнул. — Что с Григорием и Радиславом? Что с твоими братьями?

— Жаль, что ты отказал мне, — ответил он. — Нам бы пригодился твой совет величайшего полководца.

— Что с моими сыновьями? — повторил я.

— Нет их больше. Как и половины войска.

Сердце мое заколдованное забилось сильнее. Я медленно потянул руки к Еремееву лицу, не зная, чего хочу больше, убить его или обнять. Убить собственного сына отцу не дано, но обнять я его мог, хоть ни разу в жизни своей царской не обнимал. Я прижал его к себе, но тут же он меня оттолкнул.

— Ты предал свой народ! — произнес он, но я понимал, что говорит в нем обида. Передо мной стоял малец с разбитой душой. Ищущий виновника своих бед. Не моих.

Я попятился и сел на колоду.

— Зря ты пошел в тот поход. Не нужно нам более никаких земель.

— Не ты ль сказал мне, что не будешь меня отговаривать?

— Коль вспоминаешь мои слова, вспомни и тот единственный совет, что я тебе дал: изучи своего врага! — не выдержал я.

Сын помолчал, затем словно сам себе, с горькой улыбкой кивнул.

— Если бы ты сказал «не воюй», я бы не стал нарушать твоего указа.

— Стал бы. — Я посмотрел в его глаза. — Мы оба это знаем, Еремей Пламенное Сердце, что стал бы. Когда явился ко мне, ты все уже решил.

Робкие слезы на его лице сменились гримасой боли. Сгорбившись, он заплакал. Я снова встал, протянул к нему руку, но он отпрянул, а затем выпалил:

— Ты не должен был уходить! Не должен был оставлять трон!

— Я отдал трон тебе, веря, что ты его достоин.

— Ты ошибся! Ты оставил его на глупого мальчишку! И ушел ты не ради меня, нет! Ты сам захотел уйти, ради этого! — Он указал на мой двор. — Ради лачуги в лесу!

Еремей схватил из костра горящее полено и швырнул в дом. Чудень зарычал, и сын, развернувшись к нему, неловко вынул из ножен меч.

— Чудень… — успокоил я зверя. — Погуляй-ка в лесу.

Он оглядел Еремея еще раз и ушел.

— В твоем решении мне не было места. Ты просто устал и сбросил с себя тяжесть короны! Ты отвернулся от своего народа. От царства, что сам и возвел.

— Если крестьянин повинен в предательстве, царь может приказать его казнить, — произнес я спокойно. За спиной Еремея задымилось мое крыльцо. — И раз ты тут, то можешь сам исполнить указ, как делали первые цари нашего рода. Без палачей.

Еремей усмехнулся. Поднял меч, посмотрел на него и вложил обратно в ножны, затем взял ведро воды и потушил им место возгорания — так же неуклюже, одной рабочей рукой.

— Крестьянин… ты должен мне десять монет, — напомнил он.

— Я верну, царь, — ответил я.

— Может, заодно и это вернешь? — Он снял перчатку и нарукавник с левой руки и обнажил окровавленный обрубок до изгиба локтя.

Я ничего не ответил.

— А. Прости, отец, забыл. Только царь несет ответственность за все свои решения.

Еремей ушел, а я сел на