пальцы на коленях.

— Тинг — это место, где люди говорят перед всеми.

— О тебе?

— Да.

— Хравн будет говорить, что ты ведьма?

— Скорее всего.

— А отец скажет, что нет?

Вот оно.

Маленький вопрос.

Простой.

Такой простой, что от него хотелось закрыть лицо руками.

Я посмотрела на Эйрика.

Он стоял у входа.

Не знаю, когда пришёл. Может, услышал всё. Может, только последнее. На плечах тёмный плащ, волосы влажные от снега, лицо уставшее, каменное.

Хальвдан повернулся к нему.

— Отец?

Эйрик подошёл ближе.

— Я не дам им причинить Варе вред.

Я закрыла глаза.

Нет.

Не это.

Хальвдан тоже услышал.

Дети умеют слышать не сказанное.

— Но ты скажешь, что она не ведьма? — спросил он.

Эйрик молчал ровно один вдох.

Но этого хватило.

Мне хватило.

Хальвдану тоже.

— Я скажу правду, — ответил Эйрик.

Мальчик сжал край меха.

— Правда — что она лекарка.

— Да.

— Тогда скажи сейчас.

Тишина у очага стала такой плотной, что даже Бьёрн перестал дышать громко.

Эйрик посмотрел на сына.

— Не всё решается словом у очага.

— Ты ярл.

— Именно поэтому.

Хальвдан нахмурился.

Он не понял.

И понял.

Одновременно.

Я встала.

— С ним всё нормально. Пусть пьёт тёплую воду. И не выходит к больным детям.

— Вара, — сказал Эйрик.

Я прошла мимо.

Он сделал шаг за мной.

— Нам нужно говорить.

— Нет.

— Нужно.

— Вам. Не мне.

— Вара.

В этот раз в голосе не было приказа.

И от этого стало хуже.

Я вышла в боковой проход. Там было холоднее, чем у очага. Дым почти не доходил, и пахло мокрым деревом. За нами никто не пошёл. Даже Гудрун осталась с Хальвданом.

Эйрик остановился напротив.

Слишком близко для равнодушия.

Слишком далеко для той ночи за ширмой.

— Я не мог отказать Хравну сразу, — сказал он.

Вот так.

Без начала.

Без мягкости.

По-ярловски.

Я усмехнулась.

— Конечно.

— Если бы я сказал “нет”, толпа решила бы, что я закрываю тебе рот своим желанием.

— А разве нет?

Он напрягся.

— Нет.

— Интересно. Со стороны было похоже.

— Со стороны люди видели камни, мёртвого ребёнка и женщину, вокруг которой уже слишком много крови. Если бы я запретил тинг, Хравн получил бы больше. Он сказал бы: ярл боится суда. Ярл прячет ведьму. Ярл ставит свою постель выше детей дома.

— Постель?

Слово вышло тихо.

Опасно тихо.

Эйрик понял ошибку сразу.

— Не мои слова.

— Но слова, с которыми вы считались.

— Я должен считаться со словами, которые могут расколоть дом.

— А со мной?

Он замолчал.

Я рассмеялась.

Плохо. Без радости.

— Вот оно. Всегда вот оно. Дом. Люди. Политика. Хакон. Хравн. Асгейр. Толпа. Сын. Союз. Зима. Запасы. И где-то там, между грязной водой и камнями у двери, я. Удобно переложенная на потом.

— Неправда.

— Правда.

— Я выиграл тебе время.

— Вы снова отложили мою смерть.

Он вздрогнул.

Едва заметно.

Но я увидела.

— Я не позволю им убить тебя, — сказал он.

— Вы уже позволили им вести меня к воде однажды.

Слова ударили и меня тоже.

Потому что я не хотела возвращаться туда.

Но мы и не уходили оттуда на самом деле.

Ледяная бухта всё время стояла между нами. Просто иногда её закрывал дым очага, раненые, дети, поцелуй, его рука рядом с моей.

Эйрик опустил глаза.

— Да.

Одно слово.

Не защита.

Не спор.

Не “ты не понимаешь”.

Да.

Я вдруг почувствовала, как усталость уходит из тела, оставляя после себя пустоту. Пустота хуже злости. В ней легче принимать решения.

— И теперь вы хотите, чтобы я поверила: второй раз вы успеете остановить?

— Я хочу, чтобы ты дала мне время.

— Они тоже хотят времени. Хравн. Асгейр. Хакон. Каждый просит подождать, пока меня удобнее будет убить.

— Ты думаешь, я один из них?

— Я думаю, ты всё ещё ярл раньше, чем человек.

Он долго смотрел на меня.

— Да.

Второе “да”.

Сегодня он, кажется, решил быть честным до конца.

Как жаль, что честность иногда режет глубже лжи.

— Но я пытаюсь стать человеком там, где всю жизнь был только ярлом, — сказал он. — Это медленно. Плохо. С ошибками. Но я пытаюсь.

Я отвернулась.

Потому что хотела поверить.

И именно поэтому нельзя было.

— А я не хочу быть учебной раной, на которой вы учитесь.

Он закрыл глаза.

На миг.

Потом кивнул.

— Что ты хочешь?

Я посмотрела на него.

Сказать?

Правда?

Хорошо.

— Чтобы ты сказал “нет”. Не завтра. Не на тинге. Не после того, как посчитаешь, кто на чьей стороне. Сейчас. Мне. Что моей смерти не будет обсуждать толпа.

Он молчал.

Вот и всё.

Не нужно было больше ничего.

Ни объяснений. Ни политики. Ни красивых слов о времени.

Молчание и было ответом.

Я кивнула.

— Понятно.

— Вара…

— Нет. Вот теперь нет.

Я прошла мимо него.

Он не остановил.

И это было правильно.

И больно.

В лечебной кладовой стало теплее, но мне казалось, что внутри всё замёрзло.

Аста поднялась, как только я вошла.

— Что он сказал?

— Много.

— А главное?

Я сняла с полки маленький мешочек Лив. Тот самый, с травами, костяной иглой, руной и запахом чужой жизни. Положила на стол. Потом достала чистую ткань. Нож. Небольшой свёрток трав. Сухой хлеб, который кто-то оставил для меня, но я так и не съела.

Аста побледнела.

— Нет.

— Да.

— Вара…

— Я не останусь ждать, пока они решат, можно ли меня снова топить.

— Ты не дойдёшь далеко. Снег. Стража. Люди Асгейра у причала.

— Значит, не через причал.

Она сжала руки.

— Есть старая тропа. За сушильнями. Ею раньше таскали рыбу к малому берегу. Сейчас там почти никто не ходит — скользко. Если пройти до каменного выступа, можно спуститься ниже. Там лодки Свейна иногда ставят на переворот.

Я посмотрела на неё.

— Ты только что сказала мне путь.

— Я знаю.

— Почему?

Она вскинула глаза.

В них было столько страха, что мне стало стыдно за вопрос.

— Потому что ты дала мне имя, когда все звали просто “девка”. Потому что Руна сейчас спит живая. Потому что Хельга пьёт. Потому что если они завтра