с предложения партнерства, стремительно свернул к обсуждению той гнилостной изнанки Арсенала, которую здесь, на Востоке, принято старательно прятать за фасадом безупречного приличия. Но я видел, как эта язва разъедает их систему: будь то тупоголовые сановники, губящие смелые начинания инженеров, или же распоясавшееся начальство, превратившее канцелярию в застенок для юных девиц, вынужденных торговать собою ради куска хлеба.

— Семён, боюсь, мы говорим на разных языках, — она горько усмехнулась, и в этом жесте было больше усталости, чем иронии. — У меня нет путей к отступлению. Меня раз за разом стращают переводом в архив, но всякий раз оставляют на месте, ибо я единственная, кто там еще не разучился работать. Я словно прикована к этому чертовому столу, лишенная права на волю. Я не могу саботировать порученное дело — трибунал и расстрел станут финалом. Не могу и трудиться спустя рукава — тогда весь гнев начальства обрушится на моих коллег, и вот их-то точно сошлют в архив.

Она замолчала, глядя на отражения огней в темной воде.

— Вчера я задержалась допоздна, сверяя накладные на 120-миллиметровые снаряды, что снаряжаются ныне для Сахалина. Уже уходя, я приметила, что руководитель направления все еще на месте — случай для этого старого лентяя немыслимый. В кабинете воцарилась звенящая тишина, а следом… я услышала звук отодвигаемого стула. Дверь была чуть притворена, и я, сама того не желая, стала невольной свидетельницей. Там была Мицуко, одна из наших новых делопроизводительниц — девчонке едва исполнилось девятнадцать. Она знала, что я могу идти по коридору, но даже не обернулась. Она просто задрала юбку, прижалась к столу и… приняла его, как бессловесная тварь в дешевом портовом кабаке. Знаете, за что? За квартальную премию да обещание не гноить её в архиве. Она даже не стонала, Семён. Она смотрела в окно. Так, будто её самой в этой комнате не было.

Она выдержала паузу, и в этой тишине, казалось, звенела вся её ненависть к этой проклятой машине.

— Она вовсе не овца, Семён-сан. Не покорная скотина, идущая на бойню. Она — смышленая девчонка, которая слишком рано осознала: в нашем Арсенале ум и опыт ценятся куда меньше, чем умение правильно раздвинуть ноги. И самое страшное — я видела, как она вышла из кабинета. Поправила волосы, взяла папку с бумагами и улыбнулась мне так, словно мы с ней равны. Она уже стала шестеренкой этого механизма.

Я опешил, не понимая, к чему эта, казалось бы, холодная и рассудительная дама вываливает на меня поток столь неприглядных откровений. Но мгновение спустя меня осенило: это проверка. Топорная, прямолинейная, но в своем роде действенная. Если я приму подобные порядки как должное или, упаси боже, сочту забавными — я проиграл. Я знал немало офицеров, да и простых солдат, которые в этой истории увидели бы лишь сальную похабщину и ухмылялись бы, представляя себя на месте того самого похотливого начальника.

Возникло даже сомнение: а существует ли эта девица на самом деле? Не есть ли это психологическая ловушка, искусная комбинация со стороны Танаки? В её исповеди крылась куда более глубокая подоплека, нежели простая жалоба на нравы.

— Значит, они превращают талантливых женщин в покорное стадо, дабы ими было сподручнее управлять, — я произнес это хладнокровно, отвечая на её боль не сочувствием, а безжалостным анализом. — Это не просто разврат, Танака-сан. Это способ вытравить личность, лишить человека воли, дабы никто не смел задавать неудобных вопросов по бюджету или техническим просчетам. Когда они отнимают у женщины достоинство, они лишают её возможности сказать «нет», когда из-за их решений на фронте будут тысячами гибнуть люди.

Я говорил не как сочувствующий кавалер, а как офицер, видящий гниение системы изнутри. Быть может, она открылась мне лишь потому, что я чужак, иностранец, для которого эти местные устои — дикость. Хотя я был уверен: и в наших штабных кабинетах сидят такие же «делопроизводители», что в двадцать с небольшим уже имеют ордена и должности, до которых таким трудягам, как Танаки, расти десятилетиями.

Разговор наш оборвался так же внезапно, как и возник. Я не стремился его продолжать, а она, погрузившись в свои мысли, хранила молчание. Подали закуски: тончайшие ломтики фуа-гра и салат из свежайшего краба. Следом внесли основные блюда: прозрачный куриный бульон с нежнейшими профитролями, филе морского леща по-французски и сочный стейк с гарниром из спаржи.

Мы ели в молчании. Мои манеры были куда грубее: за годы в окопах и горных переходах я отвык от изящества, тогда как Танаки владела столовыми приборами с тем врожденным изяществом, коим обладают лишь люди высокого воспитания. Но в какой-то момент, при поедании стейка, случился конфуз: я, увлекшись, перехватил нож прямым хватом, вонзаясь в мясо коротким отточенным уколом, и тот, пробив стейк с лязгом ударился о тарелку.

Танаки не выдержала, прикрыла рот тонкой ладонью и тихо, почти по-девичьи рассмеялась. На мой вопросительный, слегка нахмуренный взгляд она пояснила, продолжая улыбаться глазами:

— Вы сжимаете нож так, будто намереваетесь нанести добрый десяток колотых ран бедному куску говядины, — проронила она с мягкой улыбкой, в которой на сей раз не было ни тени насмешки. — Впервые вижу человека, который обращается со столовым прибором как с верным кинжалом.

— Нож есть нож, — парировал я, не смутившись. — В каких бы условиях он ни оказался, его предназначение остается неизменным.

Так наша встреча и протекала. Мы обменивались короткими фразами, облеченными в вежливые улыбки, но содержательный диалог не клеился. Либо Мицуко погружалась в пучину собственных дум, либо мои реплики не вызывали у неё должного отклика. Мы обсудили мое имение, рассуждали о хозяйстве — десятке гектар рисовых полей, доставшихся мне вместе с усадьбой, — говорили о назначении в Артиллерийское управление.

Куда более живой интерес она выказала, когда речь зашла о боевом опыте и применении артиллерии в столкновениях с шагоходами. Тут уж я, не сдержавшись, вложил в рассказ все свои чувства. Я живописал, как горела вражеская «Бочка», как в ледяном мареве я, оставшись в одиночку прикрывать отход Щербака, поджег вражескую машину и петлял «зайцем» по глубоким сугробам, уходя от погони. Я словно вновь проживал эти мгновения — гарь в легких, свист металла, ослепительную вспышку взрыва.

Она слушала внимательно, почти не шелохнулась. Когда я замолкал, она по какой-то привычке едва заметно кивала — короткий, выверенный кивок, подобный удару тонкого пальчика по клавише печатной машинки, знаменующий начало нового абзаца. Быть может, это была лишь дань