— Добрый день, — окликнула она Исера. — Ты из Тупика?

— Да, — кивнул тот.

— А что там дальше?

— Ничего, — пожал плечами Исер. — За ним — ничего.

— Так не бывает, — покачала головой девушка.

— Бывает, — сказал Исер. — Там река и перевоз, но на другом берегу нет дороги, одни болота.

— Очень жаль, — огорченно вздохнула девушка.

— Почему? — спросил Исер.

— Жаль, что жабинцы никогда в ту сторону не ходят.

— Ты что, сбежала? — хмыкнул Исер.

— Ну немножко.

— Как можно немножко сбежать?

— Если ты по большей части не здесь, то можно, — улыбнулась девушка.

— И что же заставило тебя сбежать? — улыбнулся в ответ Исер.

— О, все и ничего, — сказала Рохл, внучка Ребе.

В тот же миг Исер вспомнил слова Ребе.

Все и ничего.

Но как такое может быть? Все Ребе, о которых Иссур хоть когда-то слышал, были глубокими стариками.

И все же слова Жабинского Ребе звучали у Исера в ушах: кто бы это ни был.

Когда он опомнился, девушка уже повернулась, чтобы уйти.

— Подожди! — закричал Исер вслед той, что предстояло стать его Ребе. — Подожди!

*

ДАНТАЛИОН

Пророческий промысел

Зал ФБ, ряд 94, стеллаж К, полка 7, том Г, страница 390

…и в эти дни пара глаз острых и пара губ сжатых придут в самую дальнюю землю, дойдут до самой обители Смерти, и грозить им будет страшная опасность.

Со всех сторон налетят на них хищники-, корыстолюбивое алчущее чудовище, чье оружие — страсть живых к обладанию, гробовое воинствующее молчание, чье оружие — страх запутавшегося мужчины, и яростная ожесточившаяся королева, чье оружие — присвоенный праведный гнев женщины.

И если поддадутся они соблазнам искусителей, то утратят себя навеки, сойдут с предначертанного пути, падут во тьму бурлящую подземную, где будут служить лишь своим поработителям.

Но если пройдут они через все ловушки хищников невредимыми, то сообща смогут справиться с любой задачей — проникнуть сквозь неприступные стены, пройти непроходимыми путями и даже низвергнуть саму Смерть.

И тогда им — Блюме, девочке без имени и без лица, и Йегуде-Лейбу, неустрашимому льву из колена Иудина, — предстоит сделать выбор: обрушить ли великую Башню Смерти или предпочесть путь домой.

Ибо смерть Смерти — это конец концов: ни одна рана не исцелится, ни одна несправедливость не исправится, когда перестанет вращаться Великое Колесо.

Однако же если глаза острые научатся не только резать, но и скреплять, если губы сжатые научатся жить полной жизнью, — тогда они вместе, рука об руку…

На этом обрывается страница 390.

*

Когда Мотке повел лодку к другому берегу реки, на заснеженный Тупик пролился дождь. Йегуда-Лейб тихо сидел у борта, наблюдая, как капля за каплей ударяют по поверхности воды.

Как же быстро они сливаются с водой.

Сидящая рядом Блюма вытащила из кармана сложенный листок Данталиона и начала читать, но на середине реки буквы стали расплываться.

Когда она сообразила, что происходит, дождь уже полностью размыл страницу.

Едва лодка коснулась причала, как Йегуда-Лейб и Блюма выпрыгнули на берег, захлюпали по грязи. Йегуда-Лейб обернулся поблагодарить перевозчика, но тот исчез — его не было ни в лодке, ни на причале. Лишь поравнявшись с его хибаркой на крутом берегу, они увидели, что Мотке, мертвецки пьяный и вонючий, храпит у печки.

Но как он ухитрился проскользнуть мимо них?

Блюма взглянула на противоположный берег — одни деревья, никаких признаков жизни. Никого.

— Спасибо, — пробормотала она, и Йегуда-Лейб повторил: — Спасибо.

Сумерки окутывали Тупик, час был поздний, погода быстро портилась, и на грязных улицах они никого не встретили. Проходя по местечку, Блюма и Йегуда-Лейб замечали перемены. Вот эта ветхая телега сломалась окончательно, а вот этот сарай наконец починили. В окнах мелькали знакомые лица — у кого-то прибавилось морщин, у кого-то голова совсем побелела.

Целый год они отступали от Смерти, и этот год оставил на всем свой отпечаток.

Упорно шел дождь, так же упорно подступала темнота, и в домах один за другим начали зажигаться огни.

Они быстро сообразили, что это за ночь.

В каждом окне горела ханукия, восемь крепких стройных свечей лили теплый свет в окружающую тьму, а рядом с ними — девятая, помощница. Йегуда-Лейб подумал, что эта одинокая свеча, от которой зажигают прочие свечи, похожа на пастушью собаку, она собирает все восемь вместе и охраняет.

Дом за домом, окно за окном, свет лился на улицу, и чем дольше Блюма и Йегуда-Лейб шли, тем нестерпимее становилось ожидание. Хотелось поскорее дойти, увидеть яркий свет, льющийся из родного окна, оказаться наконец дома.

Но в доме, где жила Шуламис, было темно.

И все же Йегуда-Лейб нетерпеливо распахнул дверь, протопал грязными башмаками по пыльным половицам и позвал мать.

Но ее там не было. Не было и большинства ее вещей. В доме давно никто не жил.

Прошел целый год, а Смерть двигается быстрее часовой стрелки.

Блюма пыталась сдержать слезы, по крайней мере, не расплакаться раньше Йегуды-Лейба, но не выдержала: ведь он так рвался домой, так надеялся!

— Вот, — Йегуда-Лейб снял с верхней полки старую заржавевшую ханукию. — Маме не понравилось бы, что мы мешкаем.

Хорошенько порыскав, он нашел среди всяческого хлама девять разномастных огарков и вставил их в тяжелый подсвечник. Тихо проговорил благословение и зажег свечи.

Они стояли в пустой комнате пыльного серого домика, смотрели, как пламя свечей дрожит, мерцает и прыгает, слушали, как бьют по крыше капли дождя. И наконец Йегуда-Лейб сказал:

— Ну все. Пойдем.

Голос у Блюмы дрожал, хотя она старалась говорить спокойно:

— Точно?

Йегуда-Лейб грустно улыбнулся.

Чего еще было ждать?

— Да, — ответил он.

И оставив на окне горящие свечи, они снова вышли под дождь.

Через пару минут они уже были у дома Блюмы; сладкий запах свежеиспеченного хлеба обещанием плыл по улице.

Блюма направилась к двери, но Йегуда-Лейб продолжал взбираться на холм.

Он что-то увидел.

На маленьком кладбище появилось новое надгробие. Йегуде-Лейбу не нужно было уметь читать, чтобы понять, кто там лежит.

— Ужасно грустно! — сказала Блюма, идя за ним.

— И мне, — кивнул он.

Сколько они простояли, глядя на ханукальные свечи в мамином доме, столько же они теперь простояли под дождем у ее могилы.

— Я все равно не смог бы остаться, — сказал Йегуда-Лейб, прерывая долгое молчание. — Уж Моше-Давид Фрумкин об этом бы позаботился.

— Наверно, — согласилась Блюма. — Но все равно неплохо было бы поздороваться.

— И попрощаться, — сказал Йегуда-Лейб.

— И попрощаться, — повторила Блюма.

— Не хочу возвращаться в Жабинск, — сказал Йегуда-Лейб, — но боюсь, что