Вопрос из числа неудобных.

Очень неудобных.

И доска чёрная с написанными именами и датами ответа не даёт. И пауза тянется, тянется… ответа внятного ни у кого нет.

— Может, потому и погибли, — Тимоха оттолкнулся от стола, и стул под ним заскрипел, — что отец не пожелал умирать? Или начал пересматривать взгляды. Случилось именно то, что и хотели предотвратить. Это ведь возможно?

Ещё один вопрос. На сей раз риторический.

— Почему тогда ему позволили задержаться? — Карп Евстратович вывел имя.

Василий Громов.

Татьяна отвернулась. А вот Тимоха и Мишка уставились на него, явно задумавшись каждый о своём. Кем он был, Василий Громов?

Талантливым мудаком?

Недооцененным гением?

Или просто человеком, который ошибся, выбрал не ту сторону, а платить за ошибку пришлось другим? Всё слишком мутно. Муторно. И ненавижу вот так, наугад.

— Он был охотником, — я позволил себе заговорить, раз уж все выразительно молчат. И слово само легло на языку. Мудак или гений — это предположения. Охотник — реальность. И отправная точка. — Охотников ведь немного. Особенно таких, которых зацепила эта вот идея, о переустройстве мира. Или о науке. Точнее…

Я думал на ходу. И главное, получалось.

— Он был охотником и учёным.

— Сочетание крайне редкое, — согласился Николя, накрыв руку Татьяны.

— Именно. А ещё он был охотником из рода Громовых. И имел доступ к ресурсам…

— Если он ходил на ту сторону, то мог добывать и сам, — проворчал Тимоха.

— Мог, — согласился я. — И наверняка добывал. Но ведь ресурсы — это не только травка с другой стороны или какая-нибудь хитровымученная тварь. Нет. Это ещё и знания. Родовые архивы. Тим, ты мне рассказывал кое-что из прошлого. Я ведь не ошибусь, сказав, что библиотеку Громовы собрали обширную?

— Не ошибёшься.

— И что чужаков в неё не пускали?

Кивок.

— Библиотека родовая. И только для Громовых. Там не все книги… скажем так… — Тимоха поглядел на Слышнева, который кивнул и завершил фразу:

— Были бы одобрены Синодом?

— Именно. Да, род имел некоторые привилегии, но…

Иногда лучше промолчать, чем доказывать потом, что имеешь право. Понимаю. А ещё понимаю, что в этом мире к книгам необходим прямой доступ. Их нельзя сфотографировать. Точнее можно, но сложно сделать это незаметно. Их нельзя скинуть на флэшку, а с неё перегнать на облако. Или вовсе напрямую, без флешки, в пару кликов.

Их надо брать в руки.

Листать.

Читать.

Выписывать то, что показалось важным. Да и если копировать, то вручную, а это требует времени. Очень много времени. Даже если фотографировать, то технология не позволит сфотографировать всё. Надо сначала найти нужные места. Потом снять.

Проявить плёнку, надеясь, что она рабочая, а не с засветами. И распечатать, тоже как-нибудь так, чтобы снятое можно было прочесть.

— И в этой библиотеке хранились не только книги, да, Тим? Были ведь какие-то личные дневники, заметки, воспоминания. Помнишь, Тань, ты про рисунки рассказывала? Про то, что наша тётка зарисовывала и записывала? И собиралась создать атлас растений того мира?

Оба кивнули.

— Николай Степанович, я не ошибусь, если скажу, что такая информация — ценна?

— Это просто наблюдения, — Тимоха пожал плечами. — Путевые заметки. Там нет ничего научного.

— Это вам кажется, что нет, — Николай Степанович принялся тереть стёкла очков. — На самом деле юноша прав. Это не просто дневники и заметки. Это знания. Знания о кромешном мире. Знания, которые собирались поколениями… да, Громовы, как и многие другие старые рода, вряд ли их систематизировали. Вас больше интересовала практическая сторона, как я понимаю. Это нормально. Но я уверен, что о том мире вы и ваши предки знаете куда больше, чем учёный совет университета в полном составе. И да, Савелий, я понимаю, что ты хочешь сказать. Если им был интересен кромешный мир, они не прошли бы мимо таких сокровищ.

— То есть отец остался ради библиотеки? — глухо спросила Татьяна и обняла себя.

А ведь она, наверное, надеялась, что он остался из любви к её матушке.

К ней.

К Тимохе.

Нет, она не наивна. Она знала, что этой любви не было. Но продолжала надеяться. Такой вот женский парадокс. И не только женский.

— И лаборатории. И ещё… — я замялся, но сказал. — Ради алтаря.

Ведь не просто ж так он Воротынцева заинтересовал.

— И родника на той стороне, — завершил мою мысль Тимоха. — Дед рассказывал, что он частенько выходил в кромешный мир. Что носился с мыслью найти в развалинах ещё что-то. Следы другой цивилизации…

Или знания.

Книга же откуда-то да взялась, та, чёрная, которая так заинтересовала собратьев по высоким идеям.

— Пожалуй, звучит логично, — Карп Евстратович подвёл черту под именем. — И вправду… архивы большие, чтобы перебрать их, понадобится время. Посторонних он привлечь не мог. Вынести библиотеку тоже. Некоторые книги да, но это всё одно отняло бы время. А ещё добавим эксперименты, которые он проводил. Доступ к ресурсам. Возможности, которых не было у Философов. Да, чтобы пользоваться всем этим, Василий Громов должен был оставаться в семье. Но потом что-то изменилось…

И Громовы погибли.

— Возможно, с возрастом приходило понимание, что не всё так благостно? — предположил Карп Евстратович, крутя в пальцах мел. И белые следы выделялись на коже. — С возрастом пыл душевный утихает, а место красивых идей занимают тихие будни…

Орлов фыркнул.

И снова получил в бок от Демидова. Но жандарм лишь головой покачал.

— Понимаю, звучит в ваши года неправдоподобно, но так оно и есть. Взгляните на всё иначе. У Василия Громова была семья. Жена. Дети. Род, где его начали уважать и ценить, как артефактора. Собственные проекты. Идеи. Исследования. Работа в университете. Печатные труды, которых он издал немало. То самое уважение и признание, которого он желал.

И без всякого тайного братства, но само по себе?

Собственный путь? Мог ли он в какой-то момент показаться настолько привлекательным, чтобы отец захотел отойти в сторону?

— И он предал идеалы братства Философов? — Орлову было тяжко сидеть, но он изо всех сил старался. — И они решили его наказать?

— Я бы представил всё не так радикально. Если бы речь шла о наказании, думаю, Василий Громов не стал бы дальше вести дела с Философами. А он от них не откололся, во всяком случае, стелу он